Книга Измена. Добейтесь меня заново, страница 40 – Tommy Glub, Элизабет Кроу

Уже отправив сообщение, резко ловлю себя на мысли, что… Боюсь быть виноватой ещё больше. То есть, боюсь, что перед родителями буду не жертвой, а истеричкой, которая выгнала мужа, толком не разобравшись в ситуации и в самой себе.

Это как с картошкой и моей мамой, как я сегодня вспомнила с Адамом. Из-за того, что приходилось идти за картошкой или чем-то другим, что я забыла, повторно, я до сих пор перепроверяла списки продуктов по несколько раз.

Раньше, пока ещё училась в школе, если чего-то не хватало, мне требовалось обойти три магазина. И если нужного продукта не оказывалось нигде, я готовила речь на вечер для мамы — почему не купила, почему не пошла в другие магазины и так далее. Очень редко, даже после ответов на все эти вопросы, я могла выйти «невиновной».

Даже теперь, главная причина нашего развода — может стать не причиной. Ну, почему все думают, что в изменах всегда виноваты оба? Как по мне — это не так. Это Сева, а не я, разрушил всё, что мы долгие годы строили. Это он решил, что я ему надоела и что стала привычной. Он не захотел поговорить об этом со мной. Не захотел что-то изменить.

Потому что меня он, как мужчина, полностью устраивает.

Устраивал, точнее. Оговорочка по Фрейду?

Мы ужинаем все вместе. Не хватает Севы, как сына Елены и Александра, как папы для Ангелины и Костика. Я боюсь даже думать, что его как раз-таки не хватает для меня. Как мужа, опоры, поддержки и защиты. Мне хочется, чтобы он меня оборонял от нападок родителей, которые… Всё же начались. Стоило детям уйти играть, как отец Севы тут же смотрит на меня и хмурится.

— Давай, рассказывай. Что такого натворил мой сын, что из-за этого стоит рушить вашу семью, — требовательным тоном произносит Александр, нахмурив брови ещё больше — так, что они почти сложились в одну полоску.

— Александр Сергеевич…

— Только не нужно сейчас уходить от разговора, — внезапно напирает и мой папа. Я вздрагиваю, дрожащими пальцами беру бокал с вином и немного отпиваю. Может, оно должно помочь. Хотя по сути я хватаюсь за него, как за спасительную соломинку. Пока что я только готова разреветься, рассказать, как их замечательный Севушка трахал свою секретаршу в кабинете, и уйти в свою спальню. Закрыться, как маленькая девочка, и плакать-плакать-плакать. Рыдать навзрыд.

— Так бывает, люди могут разводиться по разным причинам, — бурчу я, рассматривая вечерний город в окне. От видимого улучшения от сеанса с Адамом — ни следа. Мне снова плохо, от этого я хочу просто сдаться. Уйти, чтобы меня никто не трогал. Чтобы не слышать претензии сына и не доказывать всему миру, сквозь невыносимую боль, что я чего-то стою и ни в чём не виновата.

— И какая кошка между вами пробежала? — спрашивает Александр, складывая руки на груди. Я усмехаюсь только от того, что он очень близок к истине. Но у правильной и хорошей Виолетты не выходит очернить почти святой образ Адама.

— А… — не успеваю я ответить, как слышу шум в прихожей и радостное восклицание сына:

— Папа! Папа! — и сын бежит по коридору в прихожую. Когда я выхожу из кухни, почти пулей вылетев из-за стола, Костик, и правда, облепляет своего папу полностью, пока Сева, посмеиваясь, хлопает его по спине. После меня подходит и Линка, на секунду посмотрев мне в глаза, она тоже идёт обниматься с неожиданно приехавшим папой.