Книга Ведьмин рассвет, страница 156 – Екатерина Насута

В какой-то момент мне даже стало жаль Гришку. А еще я поняла, о чем говорила Лилиана. Это больно, когда ломают душу. Когда понимаешь, что вся твоя прошлая жизнь – ошибка. Или если не ошибка, то эта жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

И выходит, что Гришка меня любил?

Раньше?

В самом начале… какое-то время? И эта мысль, что у него могло бы быть… что он мог бы быть счастлив, его разрушила? Свела с ума? Или то, что он несчастен, а у меня все хорошо?

Или то, что все его усилия пошли впустую? Столько сил, а… зря? И причиной тому – я? Так ведь проще, если назначить кого-то… кого-то другого, кого можно ненавидеть.

— Иди, - сказала я ему. – Тебе туда…

Я махнула в сторону дуба.

И душа отступила.

Пусть.

Я не виню его… так получилось. У меня тропа из кладбищенских лютиков. И живая вода в ладони. Легкая и мягкая, как пух… выпей и вернись.

Это же просто.

Там Лют. Он расстроен. И остальные тоже. Обрадуются, если вернусь… и скажу, что не смогла. Я ведь и не должна, не обязательно превращать жизнь в подвиг.

Скажу… что может выброс случиться.

Что источник гибнет.

Их ведь много по миру, одним меньше, одним больше… территорию перекроют. Упыревка? Да, придется эвакуировать, но это тоже вполне решабельно. Князь не станет возражать.

Мне так кажется.

Но я упрямо иду.

Призраки?

Еще?

Хотя… Мама и отец. Вместе? За руки держатся. Какие молодые. Какие красивые… и меня не видят. Смотрят друг на друга, никак не налюбуются. Но на душе становится легче, если они вместе, то выходит, все не зря? Или… если бы они остались жить?

Как бы оно было?

Они бы так и прошли всю жизнь за руку, глядя друг на друга? И я бы грелась в их любви? Или же мне в ней не нашлось бы места? Или эта первая любовь прошла бы с осенней листвой? Чуть позже? Он бы вдруг понял, что привязал себя к человеческой женщине с мелкими её заботами, в которых нет ничего героического.

Она бы осознала, что жить с тем, кто жаждет подвига, сложно. Да и вовсе разные они…

Не знаю.

И не узнаю. Пускай себе.

Дед.

Этот мрачен. Выглядит ожившим идолом, каменным и страшным. Взгляд его тяжел. И я останавливаюсь.

— Здравствуй, - говорю.

— Явилась.

— Не к тебе, - качаю головой и зачем-то поясняю. – Дядя вернулся. В храм. И служит в нем. Он… хороший человек. Я думаю. Герой. Кавалер ордена Андрея Первозванного.

И по тому, как разглаживаются черты лица, понимаю, что для него важно было услышать. А потом он горбится, и по камню ползут трещины.

— Я… виноват… но я не убивал. Клянусь, не убивал.

Киваю.

Верю.

Ему незачем врать. Я даже знаю, кто…

— Это она, да? Поэтому так боится ворон. Птицы видели…

Здесь легко думается. И нет, вся жизнь перед глазами не мелькает, но думается все равно легко. И дышится тоже.

А дед отводит глаза.

И снова тени… в тенях, оказывается, столько всего сокрыто.

— …опозорила! – голос этот разлетается над головой. – Что теперь о нас думать будут? О тебе, обо мне… променяла… на кого? На нелюдя…

Тень мечется.

Тень возмущена.

— Посмотришь, к весне вон уйдет, бросит… им-то человеческие девки только для забавы надобны. Что? Женился? По своему обычаю? Ну да… только обычай у них простой. Захотел – женился на одной, захотел – на другой… бросит он её, попомни мои слова. И куда эта дурочка явится? А сюда же… небось, и не одна, а брюхатая… станут пальцами тыкать, говорить…