Книга Ведьмин рассвет, страница 174 – Екатерина Насута

И корни их уходят в далекое прошлое.

В мир, где люди боялись нелюдей. И воевали. И искали защиты. И желали быть в чем-то лучше… избранней. Впрочем, это желание не только людям свойственно.

— Те души, из города, и остальные, они ведь… не погибли? Верно? Если душа – это искра Творца, то… то она бессмертна, так? И даже ты не способна…

— Ограничить. Запереть. Пленить. Не уничтожить. А те… им больше не место в мире этом. Они ушли к отцу. И вернутся ли? Сюда? Куда-то еще? Не знаю… главное, что дверь открыта. И всё снова…

Так, как должно бы быть.

Я выдыхаю.

И встаю.

А еще… еще я, кажется, понимаю.

— Вас ведь не двое, - нельзя говорить такое богам, но и молчать я не в силах. – Есть только ты. А люди… люди видят. Жизнь и смерть. Смерть и жизнь…

Она снова смеется.

И говорит:

— Иди уже… любопытная… пока нити еще держат.

А они держат.

Они стали еще прочнее, эти нити. И главное, что теперь я, пожалуй, впервые за все время, вижу дорогу назад. И иду. Сперва неспешно, но после меня вдруг переполняет легкость.

И я спешу.

Бегу.

Взлетаю. А затем все-таки призрачные крылья не выдерживают, и я падаю… падаю. Но падать совсем не страшно.

Глава 41

Жарко.

И в ухо дышат. От этого щекотно. Еще и сверху привалило чем-то… кем-то. На этот раз сил хватает, чтобы глаз открыть. Левый.

Но я уже и без того знаю, кто там дышит. Но рука-то затекла. И нога. И кажется, все тело тоже затекло. Я ерзаю, пытаясь как-то сменить позу, и Лют просыпается.

— Яна?

— А…ха…

Во рту сушь сухая, и голова чуть потрескивает, то ли от осознания собственной избранности и величия, то ли от избытка дури. Ну или вообще, сама по себе.

— Пить, - попросила я, и рука, придавливавшая меня к кровати, исчезла.

Пить дали.

Не воды – отвара… кажется, в нем была ромашка, и корень валерианы тоже чувствовался. Правильно. Пациента надо успокоить. Успокоенный пациент лечению не сопротивляется.

Девясил, куда без него.

И еще что-то, неразличимое.

— С-спасибо.

— Я позову…

— Не надо, - я ухватила Люта за руку. – Со мной… все… хорошо. Уже. Наверное. И будет тоже…

Потому что я вернулась.

Туда, где нужна и где мое место. Где моя жизнь и вообще…

— Ночь, да?

Спрашиваю, хотя сама вижу. За окном темень, и в палате не лучше, только в углу поблескивает красным глазом какой-то датчик.

— Ночь, - подтверждает Лют, успокаиваясь.

— И давно я тут…

— Третий день.

Три дня и три ночи… тьфу, что за бред сказочный в голову-то лезет. Икаю. И закрываю рот руками, чтобы выпитый отвар от этой икоты не выплеснулся.

Пытаюсь сесть.

И Лют помогает.

— А ты тут…

— Ну… я вообще-то там был, - он указывает в стену. – В соседней палате… в одну Цисковская запретила.

— Это она зря, - я зеваю, широко так, душевно.

— Я ей говорил. Но с нею не поспоришь… вообще пригрозила изолировать, - пожаловался Лют, присаживаясь рядышком. – Мол, истощение и все такое… силы… а они тебе нужны. Я как-нибудь восстановлюсь, не в первый раз.

— Расскажи, как все… было?

Я-то знаю, оттуда, изнутри, но снаружи, думаю, все случилось иначе.

— Ты… прости, пожалуйста. Я не досмотрел. И вообще…

— Все хорошо, - если держаться за руку, то не страшно. Хотя я никогда особо не боялась темноты. Но за руку все одно лучше. – Вряд ли у нас был выбор.

Потому что…

Есть мир.

И его своеобразный разум. Судьба? Нити? Что-то несоизмеримо большее, человеческому пониманию недоступное. И да, выбор у меня был. Формально… только, чуется, реши я поступить иначе, не вернулась бы.