Книга Ведьмин рассвет, страница 90 – Екатерина Насута

Дама тонко чувствующей.

Гришка увлеченным. Я же… я пыталась делать вид, что мне интересно. Я дважды прочла программку, которую мне Гришка вручил. И все одно ничего не понимала. Пение… не доросла я еще до того, чтобы получать удовольствие от такого пения.

— Своеобразно, - ответила я, надеясь, что звучит это в меру сдержанно.

— У меня обычно уши закладывает. А еще я как-то уснул. Я уставший был. Очень. А Лялька оперу запланировала. Там еще какая-то очень печальная ария была. Я на секунду глаза прикрыл, каюсь, а оказалось – уснул. Причем на самом драматическом моменте, когда дева то ли убивала, то ли самоубивалась…

Я не удержалась и хихикнула.

— Вот-вот, а мне потом не до смеха было. Мы крепко поругались. И я сбежал. В экспедицию, - Лют открыл очередную дверь. – Наверное, во многом она была права. Я вел себя совершенно по-детски.

— Разрисовывал обои и плевался шоколадом?

Он фыркнул.

— Не настолько. Сбегал. От проблем. От скандалов и ссор. От её попыток выяснить отношения. Или навязать мне то, что она считала правильным, вместо того, чтобы поговорить и прояснить… выяснить, что у нас разные представления о правильном. В какой-то момент я начал сбегать при малейшем намеке на недовольство. А потом и возвращаться перестал. В общем, не слишком-то по-взрослому.

Коридор почти пуст.

— А она?

— Она устала, наверное. Хотя до последнего пыталась удержать меня от развода. Не из любви. Из честолюбия. Но это мотив ничем не хуже. Наверное, будь я повзрослее, попытайся услышать её, все сложилось бы иначе.

Я кивнула.

И еще почему-то обрадовалась, что все не сложилось иначе. Ведь тогда он был бы женат. А я… я не о том думаю. Совершенно.

— Кто меня ждет?

— Игнатьевы, - Лют не стал врать или лукавить. – Дед говорил, что ты сама хотела встретиться.

Хотела.

Но можно было бы и предупредить. И вообще, я не готова, я… хочу сбежать?

Пожалуй.

Но вместо этого киваю, правда, уточняя:

— Я не уверена, что сумею помочь…

Она все еще красива, Маша Игнатьева, точнее уже Окрестин-Жабовская, пусть даже беременность и вытянула из нее силы.

На ней простенький сарафан свободного кроя, и розовые кеды с белыми шнурками. Я почему-то смотрю на эти кеды, на узоры из стразов, отмечая, что некоторые стразы отвалились. А на сама Машу не смотрю.

Будто это я виновата.

Хотя…

Нет, не я.

Она чуть опухла, да и кожа обрела нездоровый желтоватый оттенок. Губы потрескались. А коса, в которую Маша собрала длинные светлые волосы, была тоненькой, детской какой-то.

— Здравствуйте, - она с трудом поднялась.

Какой срок?

Рожать, наверное, совсем скоро. И значит, времени почти не осталось.

Вот отец её иной. Я видела генерала Игнатьева на снимках. Да и еще тогда, когда Гришка заявил об уходе, когда узнала, куда и к кому он ушел, полезла искать информацию. Так вот, сейчас генерал мало походил на свои портреты. Невысокий. Сутуловатый. Болезненно-худой с глубоко запавшими глазами он казался совсем уж стариком.

Но упрямым.

Он поджал тонкие губы. Встал. Коротко поклонился, то ли мне, то ли Люту. Скорее Люту. Мне-то чего?

— Сидите, - махнул Лют. – Как вы?

— Спасибо. Хорошо.

А глаза у Марии красные, опухшие, и вовсе не от беременности. От слез? И мне её жаль.

— Доброго вечера, - вымучиваю из себя слова. И то, что в голове было, вылетает напрочь. – Я… меня зовут Яна. Яна Ласточкина…