Книга Без права на счастье, страница 107 – Катерина Крутова

— Еще! — шепчет, прикусывая влажную губу и ловя кончиком языка довольный смешок:

— Ишь какая!

Пусть говорит и думает, что хочет, только не останавливается! Она подгоняет темп, подаваясь всем телом, требуя быстрее, глубже, сильнее и… чуть не падает, не удержавшись на одной ноге, когда перед глазами темнеет, а тело пронзает судорогой удовольствия.

— Гера… — впервые бормочет короткое имя, повисая на любовнике, не в силах даже стоять. Так быстро она не кончала ни разу.

— Сейчас продолжим, Вер, — Варшавский осторожно прислоняет ее к стене и снимает душ, — надо только смыть пену.

— Продолжим? — происходящее в сладком вязком тумане, где лениво даже говорить. Ни сил, ни мыслей — только блаженная нега.

— Я только начал лечение.

Она не успевает удивиться — Герман выкручивает кран, и вместо горячей из лейки хлещет не ледяная, но прохладная, будоража и бодря, заставляя кожу мурашиться, а девушку взвизгивать от неожиданности.

— Ай! Что ты…?! — Вера визжит и хихикает, вмиг пробуждаясь от разнеженной томности.

— Тонизирующий контрастный душ, — Варшавский безумно доволен собой — на губах мальчишеская улыбка, а в глазах черти пляшут джигу. — Ты вся в мыле.

Несмотря на ее слабые и несерьезные протесты, быстро ополаскивает всю, задерживаясь на груди, встопорщившей от холода упругие соски. Здесь Герман прислоняет душ вплотную, обводя ареолу пульсирующими струями воды. Вера жмурится и прикусывает губу — хорошо, хотя только что казалось, лучше не будет. А после мужчина так же использует душ ниже:

— И тут еще мыло осталось, — хитро улыбаются серые глаза, и сильный напор воды омывает набухший клитор. Приходится вновь схватиться за плечи Варшавского. Тело предательски дрожит, а ноги подкашиваются.

— Держу! — с поразительной ловкостью Герман подхватывает ее на руки, умудряясь при этом выключить душ. Мокрую, очумевшую от происходящего и льнущую к груди несет в спальню. Там Верка ежится от прохлады комнаты, усиленной влажным телом. На теле мужчины волоски тоже встопорщиваются. Желая согреть и согреться, девушка обнимает за шею, притягивает и целует, теперь уже сама проявляя инициативу — сразу предельно откровенно, вторгается в рот языком, ласкает губы, втягивая, прикусывая, наслаждаясь каждым моментом и не останавливаясь, даже когда Герман ставит ее на пол, выпуская из рук.

— Погоди, — приходится приложить усилие, чтобы оторваться от Вериных ласк. — Надо тебя обсушить.

Но даже пока он открывает шкаф и достает полотенце, она рядом — в поцелуях, скользящих по скине, в пальцах, сцепленных на широкой груди, в жажде шумного прерывистого дыхания и в алеющих щеках, благодарно трущихся о мужское плечо.

— Еще немного и замурчишь, — улыбается Герман, накидывая на девичье тело полотенце и обхватывая раскрасневшееся лицо обеими ладонями.

— За что ты мне досталась? — шепчет, целуя влажные ресницы.

— В наказание за грехи, — смеется Верка в ответ.

— Согласен так грешить всю жизнь, — она вновь в его руках, податливая, заводящая одним взглядом фиалковых глаз, одновременно порочных и невинных, доверчивых и горящих огнем встречного желания. Герман целует, отбрасывая явно лишнее полотенце, подхватывает под ягодицы, и довольно хмыкает, когда стройные ноги обвивают в ответ, смыкаясь на поясе. Стояк опять такой, что хоть гвозди забивай и, садясь на кровать, лишь остатками силы воли он удерживается на краю пропасти. В этот раз «нет» не принимается, и откладывать дальше — некуда. Последняя преграда их близости должна вот-вот рухнуть, но… Он еще может не торопиться — выдержки хватит на несколько минут. Если бы не Веркино прошлое, она бы давно стонала под ним — яростным, жадным, ненасытным. Он бы не спрашивал, не медлил — брал, со всей силой одолевающего желания. Вот только с этой девочкой с невозможными фиалковыми глазами и поразительной стойкостью к перенесенной жути хочется быть лучшей версией самого себя.