Книга Без права на счастье, страница 81 – Катерина Крутова

— Отпустить? — кажется до Варшавского только дошло ее состояние. Или он ждал другой реакции и сейчас лишь изображает недоумение?

— Нет, — она выдыхает вместе с первой затяжкой, отвернувшись, но зная — напряжение на скуластом лице сменилось краткой радостью. Ничего больше — ни движения, ни слова, ни намека — они просто стоят посреди запорошенного снегом леса и разделяют один на двоих морозный воздух. Молча, пока не кончится сигарета, которую Вера тянет до самого фильтра, хотя могла бросить в любой момент. Но близость Германа — странная, иррациональная, несвоевременная, кажется ей единственно правильной в этом извращенном жестоком мире. А сердце Варшавского бьется уверенно, сильно, и будто отдается в ее груди, даже сквозь плотный драп пальто.

* * *

Жизнь медленно возвращается в подобие нормального русла, где ночь всегда с включенной настольной лампой, а сон короток и тревожен. Где утро на пустой кухне, пока мать (а изредка и Георгий) похрапывают за тонкой стенкой. Вере добираться до работы чуть меньше часа, и она все чаще задумывается о съеме комнаты или квартиры поближе к Питеру. Но первой зарплаты едва хватило отдать Герману долг за одежду и купить маленький подарок.

Красясь перед зеркалом в ванной, Вера невольно улыбается, вспоминая, как резкое лицо Варшавского сперва ожесточилось, окаменело при виде протянутых ею денег, а после оттаяло таким непосредственным удивлением, что девушка невольно задалась вопросом: часто ли в жизни этого сдержанного, собранного мужчины происходит что-то приятное.

— У меня для тебя маленький подарок, — в салоне джипа полумрак, иначе смущенный румянец пробился бы через слой тональника и выдал волнение. В ладонях шуршит сверток из тонкой папиросной бумаги, а под ним двести грамм белоснежной нежности.

— Вера? — Герман все еще зло косится на лежащие на приборной панели баксы, даже руку не протягивая в сторону денег, точно сам факт их наличия оскорбляет до глубины души. Пусть! Они договаривались, и Смирновой не хочется быть должной. Хотя она и так в должниках у Варшавского — пожизненных.

Бумага разворачивается в тонких пальцах, оставляя на коленях невесомый шарф, не колючий из жесткого мохера, как был у отца и до сих пор спрятан на антресолях, средь высушенных мандариновых корочек «от моли». Этот мягкий, из шерсти шотландских мериносов и, как убеждает этикетка, сделан в Англии. Цена у него такая, что в подлинность «made in England» верится на все сто.

— На улице мороз, а ты постоянно нараспашку и с голым горлом, — зачем-то она поясняет свои мотивы, пока зло сжатые мужские губы расслабляются улыбкой. — Примеришь?

Вера робко протягивает снежно-белый шарф.

— Давай сама, — Герман наклоняется, подставляет шею, косится с лукавым прищуром, отчего Вера смущается еще больше, но расправляет вязаный трикотаж подрагивающими пальцами и накидывает на плечи мужчины.

— Мягкий, — констатирует Варшавский, касаясь подбородком ткани. Шарф зацепился за ворот кожанки, и девушка не задумываясь протягивает руку поправить. В тот же миг Герман ловит ее ладонь, прижимает к щеке вместе с зажатой в пальцах шерстью мериноса и смотрит в глаза. Пронзительно, как всегда, но в этот раз иначе, по-новому. Так, что Верка краснеет еще больше, но не отводит взгляд. В этом мгновение — предвкушение чувства, вызывающего слабость в коленях и пробуждающее силу начинать новую жизнь.