Книга Без права на счастье, страница 87 – Катерина Крутова

— Я тебя хочу, Вер, — шепчет очевидное, сжимая в горячих ладонях ее лицо. — Пиздец, как хочу.

Его пальцы гладят по щекам, очерчивают подбородок, брови, губы, стирают помаду, требуют, но… Но глаза Германа ждут, медлят в нескольких сантиметрах от Веркиного лица, ловят каждое движение ресниц, каждый едва уловимый вдох… Она видит, чувствует, как мужчину разрывает потребностью близости, и все же Варшавский ждет, сам не свой от желания, медлит из последних сил, позволяя ей — отступить, сбежать, струсить? Или поддаться, решиться, принять, несмотря на боль и страх?

Ее тело давно знает ответ. Сердце бешено стучит в висках, огонь течет в крови, стекая к низу живота, и разум сдается, уступая природе чувств. Девичьи губы приоткрываются, позволяя мужским пальцам скользнуть по влажной внутренней стороне, оттянуть, вымогая стон, и обезуметь, ощутив мимолетное касание кончика языка.

Герман вспыхивает, прижимается, поглощая, накрывая несдержанным, подавляющим поцелуем — глубоким, властным, требовательным, бесконечным до потери дыхания. Веркин ответ робок и слаб, но руки ее, сплетенные на мужской спине, говорят о многом. А ладони Варшавского точно одержимые гладят сквозь платье: обхватывают грудь, опускаются на талию и ниже, туда, где на бедре начинается разрез. Герман неудержим и это пугает и заводит почти в равной степени. Почти, потому что Верка вздрагивает, когда рука мужчины задирает ткань и скользит по кружеву чулок вверх, до голой кожи.

Едва заметная дрожь, неуловимая пауза в трепете языка, ладони, внезапно не лежащие на груди, а упирающиеся, чтобы оттолкнуть и… Герман отстраняется — чумной от раззадоренных чувств, не способный полностью оторваться от ее губ.

— Мне не сдержаться… — тяжелое дыхание жжет щеку, но бесконтрольные слезы холодным контрастом текут, соленой горечью приправляя их страсть. — Зря ты осталась, Вер….

— Нет, — упрямо повторяет, сдерживая всхлип. И добавляет искренне: — Я тоже тебя хочу, Герман… Но не знаю…. Не знаю, как… смогу ли я….

Больше говорить нет сил, рыдания душат, портят макияж, искажают лицо, и хочется убежать, лишь бы он не видел этого позора.

— Сможешь, — голос внезапно мягок, хоть и хрипит от подавляемых эмоций. — Ты сильнее многих. Прости, что я…

Герман приподнимает ее лицо, стирает слезы подушечками пальцев:

— Прости. Ты такая красивая. Сложно сдерживаться рядом с тобой…

— Ты неплохо справлялся. До сегодняшнего дня, — Верка улыбается сквозь слезы. Криво, кратко, неестественной, но Герману хватает этой странной, похожей на гримасу улыбки.

— Был на взводе. Забылся, что ты…

— Испорченная? — она сама подбирает слово.

— Не то, — Варшавский прижимает к себе — в этот раз бережно, как хрупкую вазу горного хрусталя. — Ранимая. Нежная. Чувственная и чуткая, а я, как грубый варвар — способен только разрушать красоту, — последняя фраза звучит едва слышно на ухо. Герман обнимает с нежностью, шепчет тонкой коже над воротником, вдыхает запах светлых волос, ведет ладонью по руке — медленно, осторожно, в этот раз никуда не торопясь, хотя Вера видит — он все еще возбужден, да так, что чудом не рвется молния на брюках. Но осторожен и ласков — ради нее.

Благодарно сплетаются пальцы и высыхают слезы. Отступает паника — она в безопасности, здесь и сейчас. Рядом с ним. А мужчина опускается все ниже, продолжая обнимать — талию, бедра, ноги, пока не оказывается стоящим перед ней на коленях, вопросительно смотрящим снизу вверх.