Книга Босс для булочки. (Не)Случайная встреча, страница 38 – Полли Уайт

Мне становится плохо. Я представляю этого мальчика, заложника манипуляций собственной матери. И понимаю, откуда в нем это неумение доверять, боязнь привязанности.

— Хорошо, – говорю тихо, подхожу к боссу. – Допустим, ты прав и это спектакль. Но мы не можем этого знать наверняка. Пойми. Я не могу жить с мыслью, что мы оставили человека, которому, возможно, нужна помощь. Даже если этот человек тиран. Я не такая. И не хочу, чтобы ты был таким.

Я вижу, как в его глазах что-то меняется. Каменная маска дает трещину. В них появляется боль. Настоящая, детская, очень глубокая.

— Таня… – он произносит мое имя с таким надрывом, что у меня сердце рвется пополам.

— Мы едем в больницу, – говорю твердо. Беру его большую ледяную руку в свою. – Вместе. Выясним, что с ней. А потом у нас с тобой будет очень серьезный разговор. Обо всем. О ней. О тебе. О нас. Потому что я не готова жить в твоей войне, Игнат. Я хочу быть твоим миром. Но для этого тебе придется открыть дверь и выпустить своих демонов.

Он смотрит на меня. И наконец, пальцами сжимает мою ладонь.

— Хорошо, – он выдыхает. – Поехали.

Игнат

Я ненавижу, когда она появляется без предупреждения. Это чувство знакомо до тошноты. С самого детства, словно выработанный инстинкт.

И сегодня, в самый неподходящий момент, когда губы Тани еще горят от моих поцелуев, дверь распахивается, и в моем кабинете возникает она. Моя мать.

Кулаки сжимаются, под ложечкой предательски сосет, в голове лишь одно желание – убежать.

— Игнатушка.

Сладкий голос душит. Он полон притворства. Она осматривает Таню холодным оценивающим взглядом, будто сдирает с моей женщины верхний слой кожи. Я вижу, как Таня ежится, и мне хочется встать между ними. Хочется быть ее защитником.

И я делаю это. Целую руку Тани. Заявляю права.

— Моя женщина.

Констатация факта. Внутри все переворачивается. Никогда в жизни я, Игнат Макаренко, так не желал заявить свои права на женщину.

А потом начинается спектакль. Коронный номер матери. «Толстуха». «Не пара». «Приплод». Каждое слово она вонзает с идеальной точностью. Я пытаюсь сохранить холодность, но старые раны ноют, вызывая острое желание крушить все вокруг.

Далее следует (как предсказуемо!) обморок. Театральный вздох, падение на пол. Я видел это десятки раз. Мать не меняется. И все равно где-то глубоко, в самой темной части души копошится червячок страха.

А вдруг в этот раз не притворство?

Но разум громко и ясно кричит: «Вранье!»

И тут врывается Таня. Моя колючая, дерзкая Цыпочкина. Бледная, с дрожащими руками. Но в глазах горит решимость. Она вызывает скорую.

Командует мной, заставляет что-то делать. И в ее глазах я читаю не страх перед моей матерью, а страх за нее. За человека.

Я не понимаю. Это сводит с ума.

Когда врачи уезжают, я измотан.

— Поздравляю. Ты только что стала участницей нашего изумительного семейного театра.

Таня не отступает. Она смотрит на меня строго, но без осуждения. В моей женщине есть сила. Та, что заставила ее дать мне пощечину на свадьбе. Что помогает ей одной поднимать дочь.

— Я не готова жить в твоей войне, Игнат. Я хочу быть твоим миром.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Мир? У меня никогда не было мира. Были победы, контроль, стерильная чистота пустой квартиры. Но не мир.