Книга Босс для булочки. (Не)Случайная встреча, страница 39 – Полли Уайт

И я сдаюсь. Потому что этой женщине нельзя отказать.

— Хорошо. Поехали.

Мы выходим из кабинета. В лифте Таня нервно теребит ремешок сумочки.

— Нам нельзя вместе спускаться. Увидит кто-нибудь… Та Алиса из аналитики, например. Начнутся сплетни.

Во мне снова вспыхивает раздражение.

— Какая разница? Пусть видят.

— Какая разница? – она хватает меня за рукав. – Меня сживут со свету! Такие, как эта твоя маркетологиня, уже смотрят на меня, как на врага. Я хочу, чтобы на работе ко мне относились как к профессионалу, а не как к… твоей пассии! Хочу разделять личное и профессиональное!

Поворачиваюсь к ней.

— Я не хочу и не буду скрываться, Таня. Не смогу сидеть в своем кабинете и спокойно работать, пока рядом ты. Зная, что какой-нибудь Сибирский может подойти к тебе, улыбнуться, вручить свою дурацкую визитку. Мне нужна моя ежедневная порция ласки.

Говорю это грубо, почти по-звериному, но по-другому не могу. Так оно и есть.

— Между нами еще ничего не ясно, Игнат Васильевич. Ты перед мамой назвал меня своей женщиной, а лично мне ничего не предлагал. Я не девочка, мне нужна конкретика.

Она смотрит на меня с вызовом, и что-то во мне обрывается. Все эти барьеры, страхи, принципы – все рушится в одно мгновение. Я подцепляю подбородок Тани, заставляю смотреть мне в глаза. Голос срывается на хрип.

— Хорошо. Будет конкретика. Я, Игнат Макаренко, люблю тебя, Татьяна Цыпочкина. Я не могу без тебя. Ни на работе, ни дома. Нигде. Вот твоя конкретика.

Глаза Тани округляются. В них шок, неверие, а потом они наполняются влагой. Она тает на моих глазах, как мороженое на солнце, и это зрелище прекраснее любого фаер-шоу.

В этот самый момент двери лифта распахиваются, и перед нами возникает тощая Алиса. Ее взгляд скользит по моей руке, все еще цепляющей Танин подбородок. Губы Алисы сжимаются в тонкую ниточку, она бросает на Цыпочкину ядовитый взгляд и, вильнув бедрами, удаляется.

Таня замирает, в ее позе читается страх осуждения. А я чувствую острое, почти животное желание защитить ее. Оградить от всего. Это новое для меня чувство. Не собственничество, а ответственность. И оно мне чертовски нравится.

— Ничего не случилось, – говорю тихо, проводя большим пальцем по щеке любимой женщины. – Я с тобой.

Мы едем в больницу. В регистратуре Таня берет инициативу в свои руки. Она четко объясняет, кто мы, мягко, но настойчиво расспрашивает врача в регистратуре.

Моя мать в кардиореанимации. Не инфаркт, а гипертонический криз, осложненный стрессом. Врач, усталая женщина в халате, говорит, что состояние стабилизировали, но подержат под наблюдением.

— Она в сознании? – спрашиваю я, голос словно не мой.

— Да, но слаба. Можете ненадолго зайти.

Таня толкает меня в спину.

— Иди.

Я вхожу в палату. Пахнет антисептиком и стерильностью. Мать лежит на койке, кажется такой маленькой и хрупкой без своей привычной уверенности.

Лицо бледное, губы будто обескровлены. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу усталость. И, возможно, тень того самого страха, который сам знаю так хорошо.

Впервые за много лет я вижу в ней не тирана, а… человека. Со своим страхом одиночества, извращенной удушающей любовью. И что-то тяжелое в груди начинает понемногу размягчаться.

— Игнат… ты пришел…

В этот момент у Тани звонит телефон. Она смотрит на экран, подносит трубку к уху.