Книга Восток. Запад. Цивилизация, страница 134 – Екатерина Насута

Бертрам взял за руку.

Развернул.

И надавил на середину ладони. На запястье тотчас темными змеями проступили вены. Так должно быть? Или это что-то да значит?

— Присядь. – Орвуд-старший развернул Чарльза к креслу. – Будет неприятно. Возможно, больно. Я постараюсь аккуратно, но мне нужно понять, что за проклятье. И есть ли оно вообще.

Милисента молчала.

Стояла у стены. Смотрела. И никто не заикнулся о том, что леди не подобает присутствовать. Впрочем, у нее на лице все написано.

Благо леди Элизабет и леди Орвуд проявили понимание.

Эдди же…

Сказал, что позже вернется. И вообще поговорить надо будет. Всем. Чарльз даже знал, о чем, и за это снова мучила совесть.

Нельзя было уходить. Просто нельзя.

— Закрой глаза. Леди Диксон, будьте добры. Дайте ему руку. А ты возьмись. И постарайся сосредоточиться на вашей связи, раз уж она есть.

С закрытыми глазами Чарльз почувствовал себя еще большим дураком, который во тьме пытается нащупать что-то, причем это что-то точно существует, но нащупать его не получается.

— Не спеши. – Голос Орвуда глух и кажется равнодушным. – Дыши ровно. Если боль станет невыносимой…

Этот голос уплывал. А темная Сила окутала Чарльза облаком. Едким. Ядовитым. Она прикоснулась к коже, и показалось, что кожу эту пробили раскаленные иглы. Он сдержал стон.

Первый – сдержал.

— Спокойно. Старайся распределять Силу. Проклятье…

Тьма вползает внутрь. Она едкая. Тяжелая. Чарльз чувствует ее, каждую гребаную частицу, которая разлетается по крови. Становится кровью. И дыхание обрывается, потому как эта кровь слишком тяжела, чтобы нести кислород.

Он… он все одно живет.

И тьма пронизывает кости.

Оплетает сердце. прорастает в легких и мышцах, уродуя их. Чарльз… кем он станет? Нежитью? Или мертвецом вроде тех, что никак не могут упокоиться в той, забытой уже, пустыне? Нельзя верить некромантам. Никому нельзя.

Страх накатывает.

И отступает. Чарльз сильнее его. А паника… паника еще никого не доводила до добра.

Поэтому…

Вдох, пусть даже такой, болезненный, разрывающий грудную клетку. И выдох… И в какой-то момент Чарльз сам становится тьмой, а потом она сосредотачивается. Она сползается со всего тела, собираясь где-то за сердцем, а оттуда протягивает жгуты вверх и вниз.

Вдоль позвоночника.

И тонкие отростки ее оплетают позвонки, а потом, соединяясь вместе, устремляются выше, к голове. И вся эта структура, вполне изящная даже – не будь она в Чарльзе, полюбовался бы, – живет. Она пульсирует в такт биению сердца и ловит эхо его Силы. И…

И тает.

Медленно так.

Тьма.

А то, чем она стала, никуда не уходит.

Когда Чарльз смог-таки открыть глаза, то увидел жену. Бледную. С закушенной губой. Потом Орвудов, тоже мрачных донельзя.

Значит, проклятье все-таки есть.

Хотя… Чарльз его сам видел.

— Это, – сорванный голос звучал сипло, – это было… д-даже красиво.

— Воды? – Бертрам поднес стакан. Но чтобы взять его, Чарльзу пришлось разжать руку. Оказывается, он стискивал запястье Милисенты с такой силой, что чудом не сломал.

Синяки останутся.

В последнее время ему слишком часто становится стыдно за себя.

— Нормально все. – Жена потерла запястье и стакан взяла. – На мне все как на собаке… А ты если вздумаешь сдохнуть, то знай! Я тебя с того света достану! У меня, между прочим, брат – шаман.