Книга Дикарь, страница 170 – Екатерина Насута

— Господин барон, — Такхвар остановился в десятке шагов от опушки и поднял руки. — Выходите. Здесь безопасно. Клянусь в том силой и жизнью.

— Правда, — отозвался откуда-то сверху Ица. — Клятва.

И Миха что-то этакое шкурой ощутил. Мир в очередной раз напомнил, что тут словами бросаться не след. Но сомнения остались.

— Господин Дикарь, — Такхвар не сделал и шагу, и когда один из парней, за ним стоявших, что-то сказал тихо, лишь покачал головой. — Поверьте, вас встретят достойно. Воду греют. Печи разжигают. Женщины пекут лепешки и не только их.

Рот наполнился слюной.

Лепешки.

Хлеб.

Да Миха вечность хлеба не ел! Вспомнилась вдруг черная горбушка, с ноздреватой сладковатой мякотью. Крупная соль. Кефирчик. В животе протяжно заурчало. Живот мог, конечно, и гадюк потерпеть. Но от хлеба точно не отказался бы.

— Клянусь, что не злоумышляю против моего господина, — громко произнес старик и поклонился. А следом и остальные.

И вновь повеяло, словно холодком по хребту.

— Идем, — решился Миха. — Держись рядом. И много не пей.

— Чего?

— Того, что не вода, — Миха поднял барона за шкирку и слегка отряхнул, заметивши походя, что величия мальцу явно не достает. Да и рожа с одной стороны опухла.

Аллергия на крапиву?

Ица сам скатился с дерева и привычно пристроился за Михой.

И правильно. Если все-таки засада, то уходить придется быстро. Миха вздохнул и решился.

— Рожу сделай баронскую, — велел он Джеру, подтолкнув того в спину.

— Это как?

— Как-нибудь. Мне откудова знать-то? Это ты у нас барон. Грудь вперед. И понаглее, понаглее…

— Наглость свойственна дикарям, — не упустил случая Джер и, оступившись, едва не нырнул в очередные кусты. Миха удержал.

— Рожу… побаронистей.

В общем, получилось у него или нет, сказать сложно, но староста при виде Джера склонился еще ниже, а вот сыновьям его почтительности явно недоставало. Во всяком случае во взглядах, которыми они обменялись, Миха увидел лишь недоумение.

И раздражение.

Мол, вот этот оборванец — и есть барон?

— Приветствую господина барона в его владениях, — продолжил староста, разгибаясь, но как-то не до конца, что ли. — И готов принести клятву также, как клялся вашему отцу.

Клятва — это хорошо.

И принесли её вот прямо на опушке. Оно, может, торжественности недоставало, зато надежнее как-то. Спокойнее. Клялся сперва староста, причем не просто так, а кровью своей и семенем, сиречь за всех. Но потом и старший из сыновей, который тоже, надо полагать, в старосты метил, клятву повторил. И вновь показалось, будто каждое слово он из себя выдавливает.

А уж глядит и вовсе без верноподданического восторга.

Совсем без восторга.

И читается во взгляде этакое несогласие с жизненной такой несправедливостью, прямо-таки пролетарское возмущение: почему одним баронами быть, а другим спины перед этими самыми баронами, которых соплей перешибить недолго, гнуть.

— Рядом держись, — велел Миха мальчишке, прикидывая, что делать, если клятва окажется недостаточно крепкой.

Тот кивнул.

Ица и вовсе вцепился в грязный рукав.

В деревне пахло деревней. Сеном. Навозом. Скотиной. Теснились домишки, один другого меньше. Толкались кривыми заборами. Копошились в пыли дети, собаки и куры. Тянуло дымом и съестным. И запах хлеба, такой знакомый, кисловатый, почти примирил с неказистой действительностью.