Книга Дикарь, страница 233 – Екатерина Насута

Он смотрит.

И смотрит.

А она смотрит на Миху. Видит? Что? Спросить бы, хоть что-то спросить, но предательская слабость сковывает все тело, оставляя одну лишь способность: дышать.

Для нее.

Ради нее.

Разве не в этом счастье?

И Дикарь внутри воет, то ли от отчаяния, то ли проваливаясь в безумие. Гремят барабаны, заглушая вой. И алой точкой вспыхивает след прикосновения.

Во рту горечь чужой крови.

Он и забыл.

И о нем, и о буром осколке, что впивается в грудь, проплавляя кожу. Боль столь сильна, что Миха с трудом сдерживает стон.

— Надо же, еще и сопротивляется! — ее голос подобен грому и вместе с тем Миха стонет от счастья, что позволено ему слышать этот голос.

Этот стон заглушает другой.

Горит грудь.

Горит голова. Горит он весь, наполненный этой вот отданной кровью. И барабаны. Миха забыл и про них. Уже забыл. Дикарь внутри мечется, но он совершенно бессилен.

— Ничего, дорогой, сейчас мы все исправим, — она подходит.

От ее рук пахнет лесным вереском и еще другими травами. Болотом. Смертью. И сами эти руки отвратительно холодны.

Притягательно холодны.

— Не надо, не мучай себя.

— Миара! Стой!

Голос-окрик, в котором слышится отчаяние. И голос-то знаком.

— А вот и ты, братец. Нашелся. Перестань. Нельзя же, чтобы такая игрушка попрапала, верно?

Она заглядывает в глаза. В самую суть. И губы касаются губ, поцелуй её — яд, и понимания этого достаточно, чтобы очнуться.

Всего на долю мгновенья.

Но за мгновенье можно сделать многое. И руки вскидываются, пальцы сминают тонкую ткань платья, чтобы сомнкнуться на горле. Их, эти пальцы, сводит судорога. И пойманная женщина хрипит, теряя всякую привлекательность. Она бьется рыбиной, которую вытащили из глубин морских. И губы немо разеваются, пытаясь сделать хоть один глоток воздуха.

Нет.

Нельзя.

Или она, или Миха. Сознание смывается волной ужаса, и Дикарь вновь кричит, а Миха… Миха смотрит, как уходит жизнь. Это тоже красиво.

И еще немного жаль.

Боль, его пронизывающая, становится невыносимой, и он кричит. Его крик мешается с хрипом женщины, которая тоже обречена.

На плечи наваливаются.

Кто-то.

Извне.

Тянут. Бесполезно. Миха держится. И держит.

Сознание окончательно рассыпается, не способное вынести такой боли. И пускай. Миха не станет цепляться за него. Он ведь неправильно поступил. Нечестно.

Нельзя убивать женщин.

А шея под пальцами хрустит.

Нельзя убивать женщин, которых ты любишь.

Тело в руках окончательно обмякает, но Миха все еще держит, не способный разомкнуть пальцы. Уже мертвый, ибо тот, кто убил свое сердце, не должен жить. И потому удар по голове заставляет его покачнуться.

Почти очнуться.

Заплакать.

И упасть.

Сознание все-таки уходит. Далеко. Наверное, даже в бездну. И Миха почти счастлив. В конце концов, Бездна — это даже неплохо.

— Он её убил! — этот крик доносится извне, из мира, что удержался на краю. Пускай. Он ничего не знает. — Он её убил!

— Твоя сестра сама виновата.

Барон.

Какой из мальчишки барон? Сожрут ведь. Не одни, так другие. Мир жесток, и его даже жаль. Немного. Но жалости недостаточно, чтобы остановить падение.

— Он не должен был. Он не должен…

Маг.

Ульграх.

Точно. Он помог Михе сбежать. Там, давно. Он дал одежду. И шанс, за который стоило бы отплатить. Больше Миха не испытывает к магу ненависти. Она совсем-совсем ушла. Даже наоборот. Им нашлось бы, о чем поговорить. Об этом на всю голову двинутом мире, о котором маг всяко сумел бы рассказать.