Книга Юся и Эльф, страница 134 – Екатерина Насута

— Ты взял в жены человека.

— Именно. Мне намекали, что все еще можно исправить.

Интересно, каким таким чудесным образом? Не тем ли самым, в результате которого у нас лич завелся?

— Сегодня я говорил с бабушкой.

А волосы у него мягкие. И легкие. Тонкие, что нити. Шелковые.

Я перебираю пряди, а он сидит, глаза закрыв, и говорит. Устало так. И я чувствую его усталость, как собственную.

— Она уехала из леса, потому что ей не нравится происходящее. Она против вмешательства. Такого вмешательства.

— А что-нибудь… как-нибудь… – я замолчала.

— После смерти Никароэля партия умеренных, по сути, распалась. Тем паче что его убили как раз таки люди, разбойники. Глупая смерть, если подумать.

Если подумать, умной смерти не бывает. Это я точно знаю.

— Вовремя.

— Я тоже об этом подумал. За ухом почешешь?

Почешу. Отчего б не почесать.

— И главное, своевременная весьма. Многие, кто знал Никароэля, были возмущены…

И, полагаю, пополнили ряды радикально настроенных эльфов. Ненавижу политику.

— Нам нельзя в Пресветлый лес, – Эль встрепенулся. – Я не уверен, что там безопасно для тебя.

— И что нам делать?

Эль пожал плечами.

Мир спасать. Очевидно же. Вот только…

— Помощи от ваших ждать не стоит. Орки тоже молчат? – это я сказала, просто чтобы беседу поддержать. И за стол вернулась, протянула кусок пирога. – Будешь?

Все-таки на редкость поганая из меня жена вышла. И некромант так себе. И… и вообще.

— Я написал кое-кому из тех, с кем служил, – пирог Эль взял. – Проблемы людей – это одно, а вот нежить – совсем другое. Если кто-то откроет врата в нижний мир…

И тут я вынуждена была признаться:

— Мы.

— Что?

— Мы откроем, – я поерзала и, заглянув Элю в глаза, сказала: – Так нужно… честно.

В подвал Эль спустился первым.

Пахло… да как в логове нежити, в которое он превратился, и пахло. Тленом, прахом и грядущими мучениями. Лич устроился на бочке, свернулся калачиком, трогательно сунув когтистые пальчики под щеку. На него забрались крысы, укрыли теплым одеялом почти живой плоти. А те, кому не досталось лича, на шкатулке обжились.

— Да… – только и сказал Эль.

Крысы шевельнулись. Они двигались, копируя движения друг друга, и головы повернули. И оскалились.

— Это мой муж, – сказала я громко.

Демону.

С крысами разговаривать бесполезно, а вот демон, пакость этакая, наверняка меня слышит.

— И его трогать нельзя. Если тронешь, то я… я сама тебя папочке отнесу. А там уж мучайся.

Так себе угроза, но демон поверил.

И крысы улеглись. Относительно.

— Знаешь, – Эль как-то поежился. – Я его слышу и… ему больно?

Больно.

Он ведь тоже живой. В некотором роде. И демон. А что злой… так демон, да и мне отрезанная рука, если подумать, доброты не прибавила бы.

— Мы заключим сделку, – Эль спустился.

И остановился перед толстым крысюком, шерсть которого была благородно седа, а на морде застыло выражение легкой брезгливости.

— И откроем врата, – это признание далось мужу не без труда. – Ты заберешь то, что принадлежит тебе, и покинешь мир.

Гнев. И обида.

Жалоба? Крысюк запищал тонко, нервно, шерсть его поднялась дыбом.

— Те, кто сделал это с тобой, – я присела на корточки. Странно разговаривать с крысой, но, с другой стороны, не менее странно кормить лича капустой. – Давно уже мертвы. А мстить нынешним, которые толком не понимают, что творят, глупо.