Книга Танго на цыпочках, страница 77 – Екатерина Насута

— Слушай ты, гнида…

— Не заговаривайся! — Шнырь упреждающе поднял обе руки вверх, то ли сдавался, то ли демонстрировал несогласие с определением "гнида". — Я ж и обидиться могу. Сделка честная, без меня ты так и будешь во все стороны тыкаться, а нужную дырку не найдешь!

Лысый заржал, довольный шуткой. Смех у него был дребезжащий и противный, как и сам Шнырь. Тимур дернул за руку. Чего ему надо? Я здесь не останусь! Я кричать буду! Я…

— Сядь. — Салаватов толкнул меня на стул, и, повернувшись к Шнырю, произнес.

— А теперь ты.

— Чего? — Шнырь оскалился. — Тим, я тебя не узнаю, сам остаться хочешь? Уж не спетушился ли ты на зоне, а? Признавайся?

Шнырь двигался боком, словно гигантский облезлый краб, руки клешни плели невиданный узор, пальцы то сжимались в кулак, то превращались в хищную лапу-пятерню. А Тимур? Почему он стоит и смотрит, словно не видит ни Шныря, ни кулаков, ни узоров. Тим — моя единственная надежда, если… Может, уже пора заорать?!

Шнырь, нелепо расставив локти в стороны, рванул вперед. А в следующую секунду растянулся на грязном полу.

— Сука! — Выдохнул он, сплевывая что-то коричневое на пол. Мамочки, это, кажется, кровь! Тимур разбил ему нос! И правильно, в данном случае я была целиком на стороне Салаватова.

Дальнейшее действо походило на съемки какого-то боевика: режиссер пытается отснять дубль, а у актеров не получается и дубль приходится повторять снова и снова. Мне даже жалко Шныря стало, он раз за разом вставал и, вытерев разбитые губы ладонью, снова бросался на Тимура, и снова падал, потом вставал, вытирал, нападал и падал. Нападал и падал… Сколько можно, в конце-то концов, это уже даже не смешно. Впрочем, в этом месте смех не приживется по определению, разве только извращенный, в виде лиловых астр.

— Может, хватит? — Тимур потер кулак, Шнырь слабо мотнул башкой, кажется, он остатки мозгов подрастерял.

— Кто Ларе дурь поставлял?

— Я… — Изо рта Шныря выкатился кровяной пузырь. Гадость какая, я закрыла глаза, чтобы не видеть этого.

— Я не знаю. Я… Я ничего… Потом. Помоги.

— Кто поставлял Ларе дурь?

— Да не знаю я! — Завопил Шнырь. — Слышишь ты, урод конченный, не знаю! Понимаешь?

— Тогда какую информацию ты хотел поменять на нее?

— Тебе не все равно?

Шнырь уже сидел на полу, вытирая кровавую юшку грязным полотенцем. Пострадал он не так сильно, как я в начале подумала, видать, череп крепкий, ну нос разбит, ну, губы, подумаешь, ерунда какая. Мне вон как-то тоже разбили… сумочку отнять попытались, а я не отдавала, за что и получила. Больно, конечно, однако не смертельно, переживет.

— Итак?

— На улице… жди. — Не то приказал, не то попросил Шнырь.

Наступившее утро не предвещало ничего хорошего, пани Наталья еще отдыхала — не мудрено, вчерашний визит и непонятный монолог закончился обмороком, очнувшись от которого, Камушевская извинилась и ушла. Она забыла все, что имело место раньше, и Палевич не осмелился ее задерживать. Он лишь проследил, чтобы пани Наталья заперла дверь. А поутру, пока она спала, осмотрел дом. Бесполезно, никаких следов, кроме царапин на двери. Ближе к обеду Аполлон Бенедиктович начал задумываться, а не привиделся ли ему ночной визит: дверь и раньше поцарапать могли.

Пани Наталья нашла в себе силы, чтобы спуститься к обеду, она была бледна, однако спокойна.