Книга Записка самоубийцы, страница 106 – Валерий Шарапов

— Нельзя утверждать так без доказательств, – возразил Сорокин, но все-таки признал, что есть все основания полагать.

— Но доказать не получится.

Николай Николаевич, подумав, сказал, что это уже не их дело:

— Это доказывать будем не мы, другие, специально обученные люди.

Прощались серьезно, сухо, по-мужски. И все-таки капитан, не сдержавшись, притянул парня к себе и от души чмокнул в лохматую макушку:

— Колька, Колька Пожарский. Умный парень ты. И удачливый. Что бы я без тебя делал?

Тот, смущаясь, высвободился:

— А что мы без вас делать будем?

— В смысле?

— Так вы никак на пенсию собрались?

— Так сердце у меня.

— У всех сердце.

— Так, а ты не бросаешь родные пенаты? – хитро подловил парня Сорокин.

— Не бросаю, – возразил Николай. – Работать иду, для всеобщего блага…

— …и я должен оставаться, и тоже для всеобщего блага?

Колька понял, что перешел черту, указывая пожилому, заслуженному, к тому же больному и одинокому человеку на его место в этой жизни. И все-таки твердо закончил:

— Да. Вы тут незаменимый.

Ну что скажешь? Вот и Сорокин промолчал.

С утра опера застали руководство плещущимся над раковиной, свежим, непривычно бодрым. Растираясь полотенцем, Николай Николаевич молодецки поприветствовал подчиненных:

— Ну-с, как спалось?

— Неплохо, – пробормотал Акимов, отводя глаза.

Наискосок по груди капитана шли затянувшиеся шрамы, явно от очереди, след на ключице, как бы от рубленой раны – густовато для одноглазого пенсионера, кантовавшегося по тылам.

Остапчук деловито уточнил:

— Я звякну линейным-то?

Сорокин отозвался:

— Звякать будем по другому номеру, Иван Саныч. Но это я сам сделаю.

— Как чувствует себя молодой человек?

Цукер открыл глаза, повел ими, придавая себе вид томный, страдающий и одновременно смиренный:

— Прекрасно, доктор. Большое вам спасибо, если бы не ваши руки… золотые же руки! Памятник им надо ставить, вот что…

Хирург Шор прервала с прохладцей:

— Ну-ну, успокойся. Мне дифирамбы ни к чему, для девочек прибереги.

Быстро, без лишних слов и движений провела осмотр, выдала заключение:

— Через недельку выпишу, будешь куролесить пуще прежнего. – Бесцеремонно дернула за ухо: – Только имей в виду, комбинатор: такие точные удары нарабатываются годами, не советую доверять наносить их себе кому попало. Тебе, молодой человек, не иначе как крупно повезло.

— Само собой, само собой, – кротко поддакивал Цукер, а про себя не без превосходства думал о том, что многое понимает эта строгая тетя. Дал бы он, хитрован прожженный, тыкать в себя ножичком абы кому. Как раз дяденька умел, как никто другой.

Курить чертовски хотелось, но папирос не было. На этом фоне думы цукеровские, и без того невеселые, становились все мрачнее. Нарсуда он не боялся. Пусть он не такой скользкий, как дяденька, но вполне бывалый и обтекаемый.

Доказанной крови на нем нет. Его лицо жертвы не видели. Даже если допустить, что Анчутка сдаст – что с того? Не война ведь. Судья – наверняка женщина, и кивалы – скорей всего, две престарелые тетки, возможно, что и вдовы, и осиротевшие матери, – будут, глотая слезы, слушать скучные, но трогательные речи государственного адвоката, а тот будет привычно бубнить за безотцовщину, недостаток воспитания и питания, за то, что имел место не злой умысел, а невинная шалость.