Книга Записка самоубийцы, страница 35 – Валерий Шарапов

Ответом было краткое, сухое, страшно-спокойное сообщение:

— Там Тамара повесилась.

Они подскочили, похватали портупеи и рванули было к училищу, там неподалеку квартировала Тамара. Колька остановил:

— Не туда.

— Куда же? – прикрикнул Остапчук сгоряча.

Тот, клацнув зубами, сказал:

— В казарму, к Сорокину.

— С чего это? – удивился Акимов, втихаря позорно переводя дух (вот они, семейная жизнь и сытные обеды!).

Колька хотел было ответить, но промолчал. О страшной тайне – что Сорокин к Тамаре неровно дышит – никто не знал: только он, Царицыны соседки и весь район. В общем, все, исключая сорокинских подчиненных, но им официально знать и не положено. Сказал лишь:

— Был я у Тамары. Соседка говорит: дня два как не видела.

Развернувшись, метнулись к казарме железнодорожников.

Остапчук ни о чем не спрашивал, он потел, задыхался, злился, и мысли в его голове метались самые насущные: «Старый конспиратор, мать его… Вот как тут теперь объяснять, что она у него делала, к тому же в его отсутствие?»

А вот как раз и телефонная будка. Повинуясь скорее наитию, чем черным подозрениям, сержант бросил: «Я догоню», – и замедлил шаг. Дождавшись, когда те отбегут подальше, извлек записную книжку, набрал номер.

— Кардиология.

— Сержант Остапчук беспокоит. Пригласите, пожалуйста, больного Сорокина к трубочке.

— Идет тихий час.

— А сам Сорокин, не прогневайтесь, точно почивает? Нигде не бегает, как намедни, перед отбоем?

— Бог знает что вы говорите, товарищ сержант. Нарушение режима – это не у нас.

— И все-таки посмотрите. А с меня при первом удобном случае – конфеты.

— Умеете вы уговаривать. Ну погодите, не плачьте, – дежурная, положив трубку, отлучилась, но вскоре вернулась:

— Вы слушаете? Шутник вы, товарищ сержант. Все в порядке, больной на месте, отдыхает.

— Благодарствуйте, – сказал Остапчук от всего сердца. – Как вас величать, красавица? Чтобы при встрече другой конфеты не вручить.

— Вы подпишите: «Для Шурочки Ц.».

— Запомнил. А чего ж не просто «Для Шурочки»?

— Потому что есть еще Шура Серова, – пояснила сестра. – Она вчера дежурила.

— Будет еще пачка хорошего чая, – пообещал Остапчук и, повесив трубку, уже без ненужной поспешности последовал по знакомому адресу.

…В подъезде было сыро, прохладно, пробирало до костей. Три ступеньки вверх, налево, в жилое крыло, первая дверь налево же, сорокинская, на другую сторону, справа, распашонкой, – комната Машкина, закрытая на висячий замок.

Дверь Сорокина заперта на ключ, который, как всем известно, всегда лежал под ней, только руку просунуть. Акимов, пытаясь перевести дух, с излишней тщательностью осматривал косяк, саму дверь, стены – пока Колька, потеряв терпение, не спросил:

— Открывать, что ли?

— Ты закрывал?

Парень нетерпеливо кивнул, сунул руку под дверь, достал ключ и отворил.

Первое, что бросилось в глаза – темнота и чистота. Темнота посреди бела дня объяснялась просто, задернутыми занавесками плюс тюль. Слева от входа – тахта, посредине, у окна – стол, застеленный скатертью, с чисто вымытой пепельницей и даже бутылкой из-под шампанского, назначенной вазой, в которой красовалась подсохшая ветка белого шиповника.

У стола лежала Тамара. С потолка, с крюка, на котором некогда висела люстра, свисали провода.

— Почему перекушенные? – шепотом спросил Акимов, сглатывая и невольно отводя глаза.