Книга Записка самоубийцы, страница 36 – Валерий Шарапов

— Это я, пассатижами, – пояснил, еле шевеля губами, Колька. – Пытался искусственное дыхание сделать, да вот… что, не надо было?

— Ничего, ничего, – повторил Сергей, поводя глазами бездумно и очумело, как телок, – все равно уж.

Да, верно. Тамара была определенно и бесспорно мертва.

Вошел подоспевший Остапчук, снял фуражку, подошел к столу, огляделся, к чему-то сказал: «Чисто-то, как на Пасху», – задрав голову, поднял руку к потолку, вздохнул.

— Опергруппу вызову, – он шагнул в коридор, где находился телефон.

— Не работает… – начал было Колька, но Остапчук уже вышел.

Вернувшись, сержант подтвердил:

— Не работает. Пойду к дежурному по станции, а вы тут сторожите.

Снова ушел.

— Чего с телефоном-то? – спросил Акимов, но дверь уже закрылась.

Колька молча вышел в коридор, вернулся с трубкой.

— И тут перекусил? – мрачно пошутил Сергей.

— Провода оборваны, – пояснил Колька, показывая, какой провод ветхий и обмотка потрескавшаяся. – Я снял трубку, он и оборвался. И от корпуса кабель отошел.

— Не сдюжил старик.

Акимов соображал: как сейчас будет объясняться с товарищами с Петровки? Что пострадавшая делала в чужой квартире? И не просто чужой, а той, ответственным квартиросъемщиком которой значится начальник отделения милиции капитан Сорокин, находящийся ныне на излечении.

— Ты подождешь? – уточнил он у Кольки. – Как-никак свидетель.

— Подожду, конечно. Только какой я вам тут свидетель, я ничегошеньки не видел.

— Рассказывай, что знаешь, а я займусь хоть чем-то, – сказал Акимов.

Колька послушно принялся излагать: о чем намедни говорил старый мастер, про сопливую просьбу директора, про то, как тот сыграл труса, не захотел объясняться с обиженной Тамарой…

— Разругались они то есть? – уточнил лейтенант, но Пожарский такой постановке вопроса воспротивился: директор никогда в жизни не осмелился бы в открытую поцапаться с Тамарой.

— Просто ревизорам подтявкнул, чтобы на него не свалили.

— Понимаю, – заверил Акимов, а сам пытался, собрав с трудом расползающиеся мысли, изобразить хотя бы первичный осмотр.

Итак, чистота и режущий глаз порядок. В сорокинской обители он бывал не раз, и нельзя было сказать, что капитан такой уж неряха. Однако всегда видно, когда прибирается мужик, скрипя зубами, и когда уют с любовью наводит женщина. Акимову, по крайней мере, видно, особенно в силу его нынешнего семейного положения. Занавески и тюль новые, подкрахмаленные, стекла сияют, вот эта скатерть – никогда он ее не видел, сам стол, старый, казенный, многими локтями выскобленный, прекрасно без нее использовали. Само собой, вот эта бутылка, она же ваза. К чему Сорокину шампанское? Да еще с шиповниками. (Сергей, любящий муж, в цветочном снабжении съевший собаку, удивился: откуда шиповник? Лично неоднократно и тщетно обшаривал всю округу в поисках этой прекрасной замены розам, но так и не нашел.)

Сама же Тамара… Ох и непросто смотреть на то, что недавно было хорошо знакомым тебе, да еще и лично симпатичным человеком. Сергей, собравшись с духом, держа руки на весу, чтобы ненароком не схватиться, пальцев не наляпать, осторожно принялся осматривать. Выглядела она как обычно, то есть безупречно: строгое белое лицо, покойно закрытые глаза, пышные черные с серебром волосы. Правда, не стянуты в обычный узел, а уложены в высокую красивую прическу с какими-то локонами, да так искусно, что почти и не растрепалась. Правда, на затылке какой-то след… но это пусть уж медик определяет.