Книга Записка самоубийцы, страница 79 – Валерий Шарапов

Так, оборвали нервы. Он взял себя в руки, прикинул свои возможности, задействовал связи, принялся осторожно задавать вопросы. И вот – первая удача: несмотря на то что дела официально нет, сама папка с материалами не сгинула в архивах, а преспокойно лежала в сейфе. Вторая удача: сейф этот стоял в кабинете у старого знакомого следователя, который, даром что прокурорский и схлестывались они за годы работы неоднократно, такой же старый пень, а потому без вопросов передал ему материалы и предоставил стол:

— Копайся сколько душе твоей угодно. Только имей в виду: все небогато, даже ты, червь неусыпающий, вряд ли что отроешь.

Николай Николаевич вскоре понял, что прокурорский имел в виду: из документов имелось лишь то, что тотчас написали старший опергруппы по прибытии на место происшествия и прозектор при вскрытии плюс записка рукой Тамары.

«Наши догадки, основанные на знании ее характера, – все это к делу не подошьешь. Нужны доказательства, которые можно предъявить в подтверждение. А записка…»

Он повертел листок в руках, любовно разгладил, точно по руке Томы провел, тонкой, ласковой. Снова одернул себя. Надо отстраниться, надо забыть обо всем, кроме фактов.

«Записка вне контекста, сама по себе, доказывает мало что и лишь косвенно. Николай и пожалуй что мастер Ильич, иные свидетели конфликта подтвердят, что Тамара, обидевшись на подозрения, собиралась увольняться. Потому можно утверждать, что записка – не более чем заявление на увольнение по собственному желанию. Стало быть, это не подтверждение самоубийства, а, например, составляющая его инсценировки. А вот телефонные провода…»

— Нет ли у тебя тех обрезанных проводов телефонных с места происшествия? – уточнил Сорокин у хозяина кабинета.

Тот рассеянно отозвался:

— Телефонных нет, – и вернулся к своим делам.

Капитан тоже вернулся, но к думам и сомнениям: «Так, когда я был дома, телефон работал вполне нормально. Я звонил своим оболтусам, и Миронычу звонили. И тут обрывы, по времени совпадающие со смертью, причем сразу обоих проводов и внезапно. Если предположить, что имеет место инсценировка самоубийства, то логично и предположить, что это убийца провода оборвал. Может такое быть? Вполне».

Далее. Колька утверждает, что при первом его визите был придверный ковер, при втором – он пропал. Легко предположить, что убийца, который все это время был там или где-то рядом, контролируя процесс, похитил ковер, чтобы замылить следы – от крови, например.

«На это надежды мало, их никто не видел. Ковра нет. Следов нет. Догадки ни один суд не примет. Что далее… Анькина бумага. Нотариус зафиксировал, пусть и невольно, бурые пятна на пальто. От этого не отвертишься. Положим, уже есть обвиняемый и у него уже есть разумный адвокат, он непременно задаст встречный вопрос: что, у женщины не могла пойти кровь из носу? За давностью уже вряд ли возможно установить, откуда кровь. Или могла ли она порезаться – отчего ж не могла? И с чего вы вообще взяли, что это биологическая жидкость? Отчего не краска, не вино, в конце концов? Так что этот факт можно повернуть как угодно».

А все потому, что вот так пришел торопливый умник, бросил взгляд-рентген, плюх за стол – и, не дрогнув, накатал: «Самоубийство». Теперь преодолеть им накаляканное почти невозможно.