Онлайн книга «Гром над пионерским лагерем»
|
Лихо. И ведь почти что окружили, тихо, плотно. Если бы не этот — да, по лицу видать, деревенский дурачок, голова с кулачок, а сам плечистый, красный, мордастый. Небось обделался по другим делам, теперь рвется под танки, во как сопит и решительно как чешет, наступая. И хоть бы боком повернулся, бестолочь. Эх, побольше бы патронов… Опера, поняв, что раскрыты, были вынуждены просто выйти на дорогу и теперь наступали дугой, отрезая хотя бы от жилых кварталов. Князь же прислушивался, прикидывая расстояние: приближался товарняк. Андрей шепнул: — И снова прибавим ходу, детка. Катерина повиновалась. Сейчас, с минуты на минуту, товарняк сбросит скорость на переезде. Князь подпустит всех поближе, выстрелит — в нее точно, в других — как выйдет, сколько у него патронов есть, неведомо, и тотчас на поезд заскочит. Должно получиться, только не надо торопиться, а следует подпустить поближе. Он и не торопился. Судя по всему, просчитал шаги и теперь просто ждал поезда. Катерина чинно смотрела в синее небо и думала: «Господи, как же жить охота. Я боялась умереть в темноте, ну вот и хорошо, что солнце ослепительное. Для меня оно навсегда таким останется. А Мишка мне наконец цветы будет носить… Мишка…» Как только возникло в голове это имя, внезапно по нервам ударил разбойничий свист, и кто-то гаркнул прямо за спиной: — Атанде! Сама по себе самоубийственно дернулась назад голова, но от неожиданности Князь все-таки ослабил захват — и Катя резко осела на землю. Над головой грохнуло — раз и другой, с двух сторон. Катерина, упав на землю, перевернулась на спину и увидела, как медленно, закрывая солнце, рушится на нее Князь — одна красная яма зияет над глазом, вторая, черная, — на шее. …Она все-таки на мгновение потеряла сознание, потому что вроде моргнула, а выморгнула уже на теплой травушке. И снова солнце палит над головой, а любимый начальник Николай Николаевич, такой милый в белой чесунче и парусиновой панаме, лупит по щекам. — Ожила, — проворчал он, — я уж думал, опять без кадров останусь. — Ладно вам, — дружелюбно упрекнул Волин, склоняясь. — Бог весть! Катерина Сергеевна, ты как? Введенская умиленно кивнула, от нервов глотку перехватило. Она любовалась: ах, какое у него интересное лицо! Какой он, оказывается, красивый человек! Прямо царевич, и почему до сих пор не женат? А потом он своим приятным голосом кричал на симпатичного Яковлева, а тот так мелодично мычал, пытаясь оправдаться: «Зачем орали?!» — «Так я думал, он сбежит, в поезд дернется…» — «Он и дернулся, а куда?» — «Виноват». — «Зарубите на носу — не знаешь, что орать, — молчи! Кричать уметь надо…» — и еще что-то. Катерина, ощущая внутри старческую нежность ко всему свету, поднялась, пошевелила головой — все-таки затылок гудел. Снова все было замечательно, яркое солнце сияло только для нее и будет светить еще лет сто, потому что все мерзкое, что могло этому помешать, валялось и уже наверняка гнило, вон, в стороне, прикрытое кровавой тряпкой. Сорокин, поправляя свою панамку, объяснял: — Я, понимаете ли меня, возвращаюсь из санатория, полон сил и благости. Почти собрался на пенсию — а тут такое мероприятие. Как раз к нему Волин обращался с величайшим почтением и говорил так непривычно оживленно, что с учетом его сдержанности могло сойти за лихорадочную болтливость: |