Книга Не время умирать, страница 72 – Валерий Шарапов

Вдруг Вера, стоявшая все это время у окна, произнесла тихим, чужим голосом:

— Я не понимаю, как такое могло произойти. Война давно кончилась…

— Страдают не только на войне.

— Общие, пустые слова. На ребенка нападают в нескольких метрах до жилых домов. Кто за это ответит?

Честно говоря, он думал, что придет в палату, поцелует обеих, обнимет жену, она будет плакать, он – утешать. По крайней мере, так обычно бывает, это он, оперуполномоченный, видел неоднократно. У других – у него, похоже, все не так. По-особенному. Вера продолжала:

— Это брак в вашей работе. В твоей работе.

— И что же?

— Ты у меня спрашиваешь?

«Как же она говорит, как чужому, проштрафившемуся. По-судейски».

Сергей вспомнил прохиндея Введенского, его насмешливое, но искреннее «сочувствую». Уголовника, за которого горой стоит жена, законница-формалистка, свято веря, что ни на что дурное он уже не способен, потому что… да потому что муж, потому что обещал – и точка. Они единое целое, а они с Верой что? Как будто специально она каждый раз подчеркивает, что он что-то одно, а она – нечто совершенно иное, разумеется, куда лучше.

Ну, раз так… как раз с чужими Акимов может разговаривать спокойно, из чужих мало кто способен вывести его из себя.

— Общественная безопасность – это коллективное дело. В отделении недостаток кадров. Нет возможности круглосуточного патрулирования…

Вера начала было по-прежнему уверенно, обличающе:

— В таком случае ты должен был бы… – И запнулась, поскольку неясно было, чем окончить, какое предписание выдать.

— Что должен?

С койки вдруг ломким, чуть охрипшим голосом сказала Ольга:

— Нашли время. – Хотела еще что-то прибавить, но насторожилась, прислушалась. Довольно бойко соскочила на пол и, обогнув мать, подбежала к окну. Бледное лицо тотчас порозовело, она раздраженно стащила с головы платок, взбила волосы.

В отворенную раму просунулась одна рука, вторая, потом весь Колька Пожарский, мокрый до нитки, уже влезал в окно. Хотел было вежливо поздороваться, но было не до того: Оля, кинувшись к нему на шею, прильнула, и он, плюнув на все, целовал ее, куда придется, обнимал, укачивал, успокаивал.

Акимов тихонько выбрался из палаты, отправился к выходу, доставая на ходу папиросы. Выяснилось, что коробка пустая. У крыльца, спрятавшись под козырьком, курила Маргарита Вильгельмовна, протянула свой портсигар. Потом, присмотревшись, посочувствовала:

— Голубчик, эдак вы до пенсии не доживете. Смотрите-ка, весь мятый, глаза на лбу. По какому поводу нервы, все же обошлось.

— Спасибо вам.

— Не за что. Оле наука будет: зная, что творится в городе, ходит как заговоренная.

— Как Рома себя чувствует?

— Неплохо, – признала Маргарита, – сгоряча слишком сурово осудила Николая. Теперь мне совершенно понятно, что у него не было цели нанести серьезные повреждения, удары наносились хаотично.

— Когда можно будет с ним поговорить?

— Приходите завтра, после обеда. Нате вам еще одну, на ход ноги.

Акимов, забрав папиросу, поблагодарил и отправился. Не домой, а в отделение. Почти у самого входа его нагнал Колька, запыхавшийся, красный, сияющий, спросил:

— Вы чего, сюда?

— А ты?

— И я сюда. Николаич меня отпустил на час. Я сей секунд обратно в клетку.

— Это ненадолго, – заверил Акимов, – Маргарита…