Книга Свинцовая воля, страница 44 – Валерий Шарапов

— Извините, – буркнул Леонтий, изобразив на расстроенном лице подобие жалкой улыбки. – День тяжелый выдался.

Демонстративно обидчиво сложив полные губки сердечком, телефонистка осуждающе покачала головой, протяжно вздохнула и позвала в освободившуюся кабину следующего посетителя.

Как и неделю назад, как и все последующие дни, Семенов привычно отправился на набережную, чтобы в очередной раз «впасть в крайность», как это у него теперь называлось, когда он снова не находил весточки от Журавлева. Затем он вернулся в Управление, где до позднего вечера вместе с ярославскими коллегами корпел над уголовными делами, связанными с загадочными убийствами с особой жестокостью четырех граждан, для раскрытия которых, собственно, и был сюда прикомандирован из МУРа.

Около десяти уставшие сослуживцы разошлись, и Семенов остался один. Он еще некоторое время усердно трудился в наступившей тишине, рисуя для себя на чистых листах бумаги замысловатые схемы, мысленно отрабатывал несколько выдвинутых версий. Но очевидно, эта непривычная тишина во всегда шумном отделе и сказалась не самым лучшим образом на его самочувствии: глаза стали непроизвольно слипаться, в ушах появился протяжный звон, и голова налилась такой тяжестью, что о дальнейшей плодотворной работе нечего было и думать.

Наказав дежурному старшему сержанту Валехину в случае совершения очередного преступления – убийства, разбоя или налета – срочно сообщить ему по телефону, а то и прислать за ним нарочного, Семенов отправился в милицейское общежитие, которое располагалось на улице Урицкого в бывшем особняке купца Растрехина.

До революции купец Растрехин, мужчина необъятных габаритов, славился тем, что легко мог выпить две четверти водки, не закусывая, отчего, в конце концов, и пропил свой особняк, заложив его банку «Товарищество взаимопомощи». Зато после свершившейся трудовым народом революции у него нечего было реквизировать, вследствие чего, естественно, не за что было и расстреливать. Очень счастливый оттого, что остался в смутные времена живой, поговаривают, купец до конца своей жизни благотворил бога виноделия Бахуса. Но хоть он и стал после этого пить в меру, служа простым клерком в учреждении «Заготсырье», купец все равно умер от цирроза печени.

Трехэтажный, старинной постройки кирпичный дом, известный на весь город своей необычной историей, находился от Управления областного НКВД в сорока минутах езды на трамвае восьмого маршрута. На втором этаже, в угловом помещении с крошечным оконцем, забранным чугунной решеткой, где Растрехин хранил запасы алкоголя, Леонтию Семенову и была предоставлена небольшая комнатка для проживания на время его командировки.

Вначале Семенов пожелал пройтись пешком, так сказать, развеяться, но пройдя с километр, его вдруг одолела невыносимая лень, он на ходу запрыгнул в проходивший мимо трамвай. Заняв свободное место у окна, Леонтий рассеянно скользнул глазами по полупустому салону и от неожиданности даже вздрогнул, вдруг разглядев впереди сутулую фигуру рецидивиста-карманника Семы Абрамса по кличке «Семь Копеек».

Этот пятидесятилетний деятель не гнушался воровать не только у зажиточных людей, но и у простых горожан, имеющих при себе незначительные средства в сумме каких-нибудь нескольких паршивых рублей, за что и получил свое позорное прозвище. Семь Копеек имел вид презентабельный: короткий, по моде, пиджак в коричневую и синюю клетку был распахнут, узкие в светлую полоску брюки туго обтягивали его тощий зад и удивительно длинные, какие и у барышень-то не всегда встретишь, ноги, аккуратно обутые в блестящие лакированные черные туфли. Завершала его наряд замысловато плетеная соломенная шляпа с вызывающе красной лентой. Глядя на него, никогда не подумаешь, что этот человек является известным в определенных кругах вором, потому что выглядел он, скорее всего, как человек из артистической среды.