Книга След на мокром асфальте, страница 104 – Валерий Шарапов

Колька, не подумав, влез:

— Так это были не вы?!

Тихонова сказала от чистого сердца:

— Поросенок.

— Погодите, – попросил Золотницкий, подчеркнуто обращаясь к Сорокину, – гражданин капитан, я могу видеть прокурора?

— Само собой, – заверил Николай Николаевич, – только чуть погодя.

— Что ж, пусть и так, – Золотницкий потер лоб, заговорил утомленно, как учитель, по сотому разу объясняющий простенький урок особо тупым школярам. – Вы, как это говорится, на понт берете, и совершенно зря. Цели мне ваши понятны: с раскрываемостью у вас швах, одну-единственную машину еле-еле отыскали, с простенькой аварией возитесь. Того и гляди, командование шею намылит – вот вы и решили шпиона поймать? Так – нет?

— Продолжайте, – предложил Сорокин.

— Да продолжать-то, собственно, нечего, – дружелюбно, даже участливо заметил Золотницкий, – фактов никаких нет, только показания нервной шлюшки…

— Вот спасибо, – вставила Мурочка.

— …И мальчишеские фантазии. А мальчики-то, замечу, воры, если на то пошло.

— Иными словами, нет свидетелей, – уточнил капитан. – Хорошо. – Он прошел к двери, выглянул в коридор, сказал кому-то: – Заходите.

Кольке вдруг показалось, что шаги знакомые. Они приближались, и с каждой секундой эта безумная надежда крепла и крепла, и вдруг превратилась в бредовую уверенность. Может, поэтому Кольке удалось сохранить лицо, не разрыдаться от счастья, ни звука не издать, когда в кабинет вошел отец, похудевший, бледный, с синяками под глазами, но сами глаза искрились, были осмысленными, живыми.

Перед глазами только все поплыло, каруселью мелькали: вытаращенные зенки Яшки, Пельмень, чему-то улыбающийся обкусанными от боли губами, лицо Мурочки – серьезное, жесткое, острый, как нож, взгляд…

И поверх всего этого, затмевая нормальные лица, уродливой маской маячила физиономия Золотницкого. Все человеческое с него слезло, точно нестойкая краска от дождя. Он с неутолимой ненавистью смотрел на присутствующих, скаля зубы, подавшись вперед на стуле, сжав сине-белые когти-пальцы.

— Гражданин Пожарский, вам знаком этот человек?

— Да.

У Кольки в душе пели соловьи, выводя: «Он говорит! Он может говорить! Он все помнит!» И отец говорил – размеренно, четко, спокойно, точно отвечал на эти вопросы и был готов дать ответы на все другие.

— Назовите его имя.

— Владимир Алексеевич Петерсон, врач.

— Где вы познакомились?

— В концлагере для военнопленных.

— Чем он занимался?

— Проводил опыты на людях, а заодно и идеологическую обработку. Изображал антифашиста, якобы спасал военнопленных из газовой камеры, на деле использовал их как подопытных для испытаний сывороток правды и потери памяти.

— Это все?

— Нет. Устраивал провокации. Выдавая себя за советского офицера, входя в доверие к пациентам, внедрился в подпольный комитет сопротивления, спровоцировал раскол в руководстве. Подбил заключенных на неподготовленный бунт. Ячейка была уничтожена, после пыток были сожжены более трехсот советских военнопленных.

— Еще что можете добавить?

Отец продолжал отвечать на вопросы Сорокина. Скупо, по-военному описывая такие черные дела, что воздух в помещении стал густым, ядовитым, точно присутствие этого выродка делало его непригодным для дыхания. Шипел, заикался Золотницкий, по его лицу пробегали уродливые гримасы, точно под этой черепушкой – вполне красивой, с таким высоким умным лбом, хороводил легион бесов.