Книга След на мокром асфальте, страница 11 – Валерий Шарапов

— Обязательно скажу. А ты попробуй.

Остапчук, поколебавшись, начал:

— Я на толкучке был и выловил Витьку Маслова.

— Снова.

— Ну что уж. Не сажать же, особенно когда не за что, за руку его не ловили.

— Или не желают ловить?

Саныч ухмыльнулся, промолчал.

— Ладно, валяй дальше.

— Я, выловив его, провел с ним воспитательную работу. А он мне, между прочим, интересную вещь сказал. Видел, говорит, в укромном, непроходном углу толкучки Тихоновскую бабу, которая вела задушевные беседы с неким незнакомым гражданином.

— Дела амурные, – отмахнулся Сорокин с деланым равнодушием, якобы перебирая бумаги на Акимовском столе. Саныч-то заприметил особенное выражение единственного ока руководства.

— Может, и амурные. Только в тот же день, четверти часа не прошло, она наведалась к Людмилке, моей Антоновне… Помните такую?

— А как же, вдова налетчика, которая колхозников стрижет, как овец.

— Вы имеете в виду не ту Милочку, – колко заявил Иван Саныч, – моя, хоть и перекупка, женщина честная. Не строит из себя порядочную и под корень не стрижет, а очень даже оставляет на вырост. Всего-то на треть меньше выплачивает продукцию. Это по-божески.

— Однако, – протянул капитан, прикинув в уме денежные итоги такой вот стрижки.

— А что? – Остапчук решил до конца защищать доброе имя своей старой доброй осведомительницы. – Никто это кулачье не заставляет, постояли бы в официальной очереди.

— Да не обижаю я твою зазнобу, не обижаю. Давай ближе к делу.

— В общем, поговорил я и с Милочкой. И она мне поведала, что девица, похожая на супругу товарища летчика Тихонова…

— Погоди, сразу вопрос, – прервал Сорокин. – Как ты узнал, что о ней речь?

— Фото показал, – невозмутимо пояснил Саныч.

— Откуда…

— А вот. – Иван Саныч достал газетную вырезку, показал. На фото красовалась Тихонова совершенно в ином образе, поэтическом, возвышенном, что-то декламирующая с редким воодушевлением, раздувая хищные ноздри.

— Это что такое, откуда?

— Поэтический вечер студентов Литинститута, – объяснил Остапчук, – стишки читали.

— Молодец, – одобрил капитан, – давай дальше.

— Ну а дальше, что дальше. Эта вот, носатая, которая, с одной стороны, критику на органы наводит…

— Иван Саныч, стыдно.

— …сама, с другой стороны, различные интересные вещицы перекупке таскает.

— Трофеи?

— Бывает, и новые, Милочка говорила. Заказики оформляет, иными словами – достать того-сего краденого, для интерьеру или из мануфактуры. А на этот раз она уже у Милочки спрашивала, не возьмется ли она смаклеровать кому машину, мало б-у, так еще без документов.

— Ваня, а ты теперь сам не клевещешь?

— Не я первый начал. И вовсе не клевещу. Милочка врать не станет, честная баба, и на себя павлиньи перья не натягивает. Вот и выходит, что Тихонова эта в «Вечерку» заметочки пописывает, а у самой кувшинное рыло в пуху.

И настолько похоже изобразил и длинный нос, и задранную губу гражданочки Тихоновой, что Сорокин не выдержал, хрюкнул, но тотчас посерьезнел.

— Ваня, не стоит женщину трепать вот так, за глаза.

— Да я бы и в глаза!

— Иван Саныч, не забывайся.

— Прощения просим, – саркастично покаялся Остапчук и присовокупил: – Я бы ей и в глаза все вывалил. Так она, слониха тощая, ворота не открывает – поговори с такой тихо. Не стану же я под воротами скандировать.