Книга След на рельсах, страница 30 – Валерий Шарапов

— Раз так, то и ничего, – успокоила Введенская-старшая и осторожно спросила:

— Что же, и на Сорокина у тебя пасквиль есть?

— Есть, – призналась Катя и неуверенно спросила: – А что, не сто́ит?

— Нет, почему же… давай уж жги глаголом до конца.

И Катерина снова начала: «Дело о пропавших кроликах». Эту детективную историю не имеет смысла приводить, потому что именно в день ее создания Сорокин кое-чем особо насолил своей подчиненной, и получилась хлесткая, едкая история, которую она ни за что бы не рискнула зачитать командованию в глаза.

Наталья же, услышав эту историю, деликатно заметила, что она бы на месте невестки никогда бы не решилась предстать пред светлые очи коллег, которые это прочитают.

— Согласна, – признала Катерина и добавила: – Никто никогда ничего не прочитает.

Вообще не понятно, как получилось так, что все эти корреспонденции оказались в «стенгазете». То ли Акимов абсолютно доверял Катерине, то ли не имел желания вчитываться в то, что переписывал, то ли – и это скорее всего – перепоручил все Ольге, а та решила, что так и надо. В общем, вопросов не возникло никаких.

После того как стенгазета разместилась на фанерном щите, претензий тоже никто не предъявлял. Сорокин публицистикой не интересовался, Остапчук предпочитал беречь глаза. Комиссия из главка вроде бы тоже изучала щиты со стенгазетой, но не прозвучало совершенно никаких претензий или критики. К тому же щит висел не на самом освещенном месте.

Катерина лелеяла надежду потихоньку снять и уничтожить свои творения, но не успела. Притаившись в кабинете, она слышала, что пришел кто-то чужой и остановился, похоже, именно там, где висел щит.

«Неужели еще какое-то руководство?» – ужасаясь, она выглянула в коридор и перевела дух. Нет, это всего лишь был какой-то незнакомый гражданин, к тому же с двумя детишками.

«Не командование и ко мне», – предположила Катерина, привела в порядок прическу, одернула кофточку, вышла и солидно спросила:

— Вы ко мне, товарищ?

Гражданин, не отвлекаясь от изучения одной из заметок, спросил:

— Почему так? – причем буква «ч» у него цокала, как подкова по замерзшей земле.

Катерина немного удивилась, но дружелюбно пояснила:

— Потому что вы с детьми, а я – инспектор детской комнаты милиции.

— Что ж. Резонно, – сказал мужчина, снял фуражку и склонил голову.

Он не только говорил, он и выглядел необычно. Роста среднего, нос короткий, худой, даже как будто высохший, и очень белесый – волосы и брови такие светлые, что непонятно, есть ли они вообще.

Посетитель молчал, что-то обдумывая, а Катерина решила не торопить его и рассматривала пока детей.

Они явно не его или, может, от разных жен. Мальчишка лет десяти, рыжеватый, голова коротко острижена. Ощущается в нем солдатская косточка – ботинки сияют, рубашка перешита из гимнастерки, широченные шаровары стянуты ремнем с пряжкой-звездой, и под ремнем – ни складки, за плечами – солдатский «сидор». Девочка лет шести, славная, русоволосая, косички заплетены красиво, личико смышленое, но видно, что себе на уме. Одета опрятно, в руках узелок, в котором, надо думать, все ее добро.

В общем, не похожи ни между собой, ни на своего сопровождающего. Катерина выдвинула предположение:

— Понимаю, вы из ДПР? Новый эвакуатор?

— Из ДПР, – признался посетитель. И вечность спустя добавил: – Нет.