Книга Палач приходит ночью, страница 38 – Валерий Шарапов

В 1940 году храм Вознесения советская власть закрыла. Открыли его вновь уже немцы. В него прибыл служить хорошо известный среди униатов, а еще больше — среди радикальных националистов священник Стрельбицкий. Он настолько умело жег глаголом сердца, что пользовался популярностью побольше, чем самые знаменитые оперные певцы. Народ просто ломился к нему. Слушали его обычно не проронив ни слова, и глаза у паствы были какие-то жадные, кадыки ходили, а у кого и слезы наворачивались на глаза.

Вот и сейчас вся площадь перед храмом была заполнена народом. Сам Стрельбицкий величественно возвышался на мраморных ступенях и внушал что-то благостное своей благодарной пастве.

Вклинившись поглубже в толпу, я смог расслышать проповедь о том, как нужно любить немца — спасителя от большевистской заразы.

Прибыл я в Вяльцы этим утром и, дабы не искушать судьбу, ближе к вечеру должен был покинуть городок. Заложил в тайник послание. Взял почту. Сделал свое дело.

За последние месяцы я научился настолько мастерски просачиваться через все преграды и пудрить мозги полицаям, фельджандармам, размахивать документами, что постоянно использовался как связник. Ну а в свободное от посещения оккупированных городов и весей время участвовал в партизанских акциях, где очень кстати пришлись мои таланты по ориентированию в лесу и хорошее знание местности.

Что стало для меня самым тяжелым в партизанской жизни? Трудно поверить, но труднее всего было бросить курить. Огонек в лесу — это демаскировка. А смолил я самым ядреным табаком с детства и уже не представлял себя без этого пагубного пристрастия. Пришлось бросать разом и навсегда, а не как у Марка Твена: «Курить бросать удивительно легко, я сам бросал раз сто».

Конечно, была опасность, что в Вяльцах меня опознают, хотя я старался изменить внешность, отрастил усы, голову брил наголо. Но все равно узнавали.

Пару раз наталкивался на знакомых. Говорил им, что пристроился у дальней родни в соседнем районе. Несмотря на хваленый немецкий орднунг и бюрократию, многие крестьяне свободно снимались с мест и переезжали в поисках более благодатных краев, еще не осознавая, что катастрофа царит везде.

В разговорах с односельчанами выяснилось, что после побега из села меня и не искали толком. Полицаи удостоверились, что я уехал, поставили галочку и отвязались. И загрести меня хотели не как подозреваемого в связах с партизанами, а как неблагонадежный элемент, которого ждет не дождется трудовой фронт в Германии. Не застав меня, схватили кого-то другого.

В общем, при соблюдении мер осторожности чрезмерного риска в таких вылазках не было. Хуже всего было нарваться на Купчика или его товарищей по оружию. Но я научился обходить загодя такие препятствия.

У храма полицаи присматривали за порядком, но все были, к счастью, незнакомые. Бросилась в глаза масса народа в полувоенной форме, в шинелях, в перетянутых ремнями зипунах. Вид у этих людей был решительный. И раньше я подобных субъектов в таких количествах не видел.

Стрельбицкий между тем перешел к коронному номеру своих «театральных программ» — как нижайше всем честным униатам нужно молиться за свободную Галицию.

Все эти его проповеди с самого начала больше смахивали на митинги. Он с ликованием зачитывал решения ОУН, воззвания Бандеры, транслировал в массы идеи независимой Украины, которой Гитлер пока что союзник. Договорился до того, что однажды приехали фельджандармы и отвезли его на разбирательство в комендатуру. Выпустили, правда, на следующий день. После этого разглагольствовать он меньше не стал, но теперь все больше распинался об ужасах и мерзостях большевизма, а также о мудром Гитлере. И все же не удерживался, не упускал случая вставить: «Галиция станет свободной!»