Книга Палач приходит ночью, страница 74 – Валерий Шарапов

И вот соткалось из утреннего тумана совершенно ирреальное зрелище. По грязи шел босой человек, понурив плечи и еле передвигая ноги. Он был связан веревкой, которая тянулась куда-то в лес.

Я даже встряхнул головой от абсурдности происходящего. И тут у меня разом вся картина сложилась. Веревка — это такой бандитский инструмент. Любили ею негодяи вязать пленных, как крымские татары встарь угоняемых рабов — такая цепочка, один за другим.

И правда, показался еще один «раб». Значит, недолго ждать и «людоловов».

Я подал условный звук, под лесную птицу, — «внимание».

Вот и бандиты! Идут вальяжно, расслабленно, стволы карабинов смотрят вниз.

Я прицелился в ближайшего. Задержал дыхание. И плавно потянул спуск.

Рявкнула короткая очередь. Тут же заработали автоматы моих ребят.

Скосили мы их за несколько секунд, как острой косой. Завалились бандиты сразу, как снопы сена в ураган. Только один успел юркнуть в кусты. Но мой боец тут же угостил его гранатой.

Все было кончено. Конечно, жалко, что языка взять не удалось. Но хорошо, что людей спасли. Впереди идущий пленник рухнул на колени с первым выстрелом, да так и стоял, не в силах ничего связного сказать. Второй оказался более разговорчив.

Выяснилось, что эти двое — председатель и парторг колхоза. Бандиты ворвались в их дома, домодчадцев избили или чего еще похуже. Всю ночь самих активистов жестоко пытали в здании сельсовета. А утром повели в лес казнить.

Бандеровцы решили «зрадников Украины» не расстреливать и даже не вешать. Есть же старый добрый дедовский способ — сгибают деревья, привязывают к ним ноги человека, потом стволы отпускают, они распрямляются, разрывая бедолагу на куски.

Даже после всего виденного за последние годы у меня так и не укладывалось в голове, как можно дойти до такой степени озверения. Но я еще во время резни поляков понял, что галицийский нацизм — это вирус бешенства. Подцепив его, человек теряет рассудок, критичность мышления, чувство самосохранения, становится готов на любые зверства. Притом не просто готов, а зверства ему нравятся. Он уже жить не может без крови и мучений жертв, которые наполняют его какой-то темной силой.

Больше в селе бандитов не осталось. Тела убитых мы даже подбирать не стали. Крестьяне потом закопают. Обычно они их как бешеных собак хоронят где-то в лесу, но иногда до кладбища доносят. Меня это не интересовало. Нам нужно было отработать село. Очень уж быстро и точно бандиты вышли на нужные дома. Значит, в селе имели пособников.

Работали мы жестко. Заходили в дома. Устраивали допросы с пристрастием. Обещали кары небесные. Пару раз пальнули в воздух для острастки. И сработало. Сначала один, а потом другой запуганный крестьянин шепнул, что к Акиму-единоличнику из леса люди приходили.

Акима вытащили из хаты. Вся его семья забилась на полки и испуганно молчала.

Бандеровский пособник пытался юлить — я не я, и лошадь не моя. Лечится эта дурная привычка к вранью просто. Мы поставили его к стенке хаты, и я приказал:

— Готовьсь!

Мои бойцы вскинули автоматы. Тут, как и ожидалось, Аким поплыл. И пошла заезженная песня, мол, не хотел, заставили. Семью убить обещали, детей в лес увести.

— Кто к тебе с леса приходил и наводку на дома активистов брал? — спросил я.

— Да ходит тут один. Прилипчивый такой, как репей. Все вызнать хочет и про всех. И страшный. Ну, который на гуслях раньше играл.