Книга Палач приходит ночью, страница 80 – Валерий Шарапов

— Что делать? — спросил я, доведя до Крука указание начальства.

Он с усмешкой посмотрел на меня:

— Что делать? Сортировать надо людей. Говорить надо с людьми. Агитировать надо людей и убеждать!

— Эту бандитскую шушеру агитировать?

— Ну и запугивать, — зло осклабился Крук. — Куда без этого.

И мы с ним приступили к изучению контингента. Просматривали допросы. Анализировали данные. Вычленяли тех, с кем можно работать, и тех, кому только пуля поможет. Подобрали для вербовки полтора десятка человек.

Собрали их в продуваемом всеми ветрами холодном помещении гаража. Хорошее место для подобных бесед — не расслабишься. Особенно когда рядом маячат четверо автоматчиков и смотрят недобро.

Я вышел перед угрюмой публикой. Представился. Объявил, что поскольку их всех взяли с оружием в руках перед масштабной бандитской акцией в отношении мирного населения, то кара ждет соответствующая.

Увидел, что парни совсем погрустнели, поспешил успокоить: расстреливать, конечно, никого не будем. С расстрелами ныне напряженно. Надо патроны жалеть — они при штурме Берлина пригодятся. Поэтому завтра суд. А послезавтра — повешенье на глазах у селян, в которых они стреляли еще недавно.

Увидел явственно, как холод пробрал парней не только снаружи, но и внутри. Горько задумались они о своей незавидной участи. Один даже заорал в сердцах что-то типа: «Не надо! Не хочу на виселицу!» И на колени упал. Эта публика вообще любит на колени падать по любому уважительному поводу и даже без такового.

— Конечно, некоторые могли бы искупить вину, — задумчиво протянул я. — Но уже поздно.

Тут встрял Крук:

— Товарищ уполномоченный. Может, еще не поздно? Может, пускай поживут еще. Парней ведь по их дури заманили да по принуждению. Отпетых тут не вижу. Правда? — покосился он на толпу.

Крики донеслись:

— Заставили!

— Семью вырезать обещали, если не пойду в лес!

— Да я б этого Бандеру с Гитлером оглоблей!

— Товарищ уполномоченный, — снова обратился ко мне Крук. — Может, переговорю с ними? Выявлю степень раскаянья и границы содействия.

— Ну, попытайтесь. Сомнения берут. Но попытка не пытка… Пытки потом будут, — усмехнувшись, не удержался я.

И вышел, дав возможность моему помощнику накоротке пообщаться с пленными. Заодно велев стоявшим у входа бойцам внутренних войск присматривать и, если нашего человека эта толпа бросится рвать на куски, положить тут всех к чертовой матери.

Но все прошло нормально. В агентурную группу изъявили живейшее согласие записаться все полтора десятка человек.

Но на этом дело не закончилось. Бандиты же: сейчас дали слезное обещание, а при первой вылазке стрельнут нам в спину да двинут обратно в лес. Поэтому с каждого надлежало не только взять подписку о верности Советскому государству и органам НКВД, а также о стремлении докладывать все ставшие им известными данные о деятельности бандформирований, готовящихся или совершенных преступлениях. Маловато этого было. Поэтому под протокольчик я заставил каждого вломить хоть кого-то, рассказать о злодеяниях, о тайниках, в общем, получал оперативно значимую информацию. Это и был крючок, потому что отныне они предатели бандеровского движения. А с предателями националисты обращались страшно. Казнили жесточайшим образом не только их самих, но и членов семей. Так что пути назад им вроде бы уже и не было. Но могут ведь и попробовать.