Книга Холодные сумерки, страница 65 – Валерий Шарапов

«Да он же сам не знает, виноват сын или нет. И боится. Руки-то подрагивают не от возраста. И эта пустая беседа… ему ведь нечего мне предложить на самом деле, кроме генеральского указа, на который я наплюю, стоит только найти что-нибудь важное. Нечем помешать. И это – именно это говорит о том, что город пока что не его. Мой».

— Помогать следствию – долг любого гражданина, Ильяс Михайлович, – мягко заметил он, поднимаясь из кресла. Заложил руки за спину. – Но, конечно, если показания вашего сына не пригодятся в суде, вызывать его туда нет никакого смысла. Вы не хуже меня понимаете, что сто косвенных свидетельств не заменят одного доказательства. И мне действительно нужно поговорить с ним об Алене и недостойных развлечениях. Сами по себе развлечения сейчас меня не волнуют. Понимаете? И он ведь где-то здесь, так? Ждет? Позовите, пожалуйста. А хотя, наверное, лучше я к нему. Молодежь. Ему проще будет.

То, что сын вора женится на дочери партийного, не волновало тоже, и это странным образом сняло груз с плеч.

Обратно его тоже отвезли, все те же вежливые парни с широкими плечами. Дмитрий не возражал: ему было о чем подумать.

Недоумок и развратник выглядел потрясенным и прибитым, смотрел в пол и говорил тихо и, насколько мог судить Дмитрий, искренне. И история оказалась простой и… противоречивой. То, что компания действительно ходила в промзону курить химку, не удивляло. То, что с моралью там все было не слишком хорошо, – тоже, этого стоило ожидать. Но по-настоящему важными были две вещи.

Во-первых, кроме курева молодежь время от времени развлекалась мерзким и поганым делом: мучила тех, кто не может дать отпор. То есть почти библейски побивали камнями бездомных. Или заваливали их в подвалах. Дмитрий мог только надеяться, что случившееся с Аленой заставит Гошу хоть о чем-то задуматься. Надежда была слабой, но как знать. В конце концов, гены что-то да значили и хоть какие-то мозги у этого парня должны были быть. Наверное. Как бы там ни было, в последнее время с охотой стало хуже – видимо, бомжи научились лучше прятаться. Естественный отбор, по Дарвину. Поэтому приходилось ограничиваться выпивкой, химкой и аморальщиной.

Во-вторых, Алена под химкой впадала в философское настроение и ее тянуло на диалоги. Компания ее не устраивала, потому что по большей части химка действовала просто: вгоняла в дремотную эйфорию. Поэтому Алена, накурившись и натрахавшись с Гошей, уходила в промку искать то огородников, то тех же бомжей – им она, судя по всему, рассказывала о том, как надо изменить жизнь, чтобы никто не охотился. Однажды, Гоша помнил, она добралась до трассы и уехала с каким-то дальнобойщиком в Уссурийск.

Поэтому, когда она быстро не вернулась, никто не встревожился, да и потом тоже. Обычное дело. Но Гоша даже через дурман мог сказать, где они курили, где потом уединялись и в какую сторону девушка убрела. Это давало точку отсчета, так что поездка уж точно прошла не зря. С этими данными можно было работать дальше.

Скульптор

Первое воспоминание Скульптора – как папа отвел его в Клуб моряков, где Приморский краевой театр юного зрителя ставил «Синюю птицу» Метерлинка.

Тогда он, разумеется, ничего не понял, просто смотрел, разинув рот, на причудливые платья и раскрашенные лица, вздрагивал от жестов. Как и все в зале, радовался, когда дети отдавали свою птицу… Скульптор помнил приглушенный свет, огромную шершавую ладонь отца, за которой, казалось, можно спрятаться. Помнил ощущение счастья, смешанного с неправильностью. Да, это он тоже понял гораздо позже.