Книга Холодные сумерки, страница 79 – Валерий Шарапов

— Савелий Иванович, я не могу ответить на этот вопрос, независимо от того, так это или не так. Пока идет следствие, все это – тайна… Значит, вы уверены, что именно это кольцо носила Алена? Только по цвету камня или были еще какие-то особенности?

— Там должна быть вмятинка, на внутренней стороне. Дурища наша его и правда не снимала, ну так вот противень доставала, ну и прижала сильнее, чем нужно. Я-то выправил, но не до конца. Руки под это не заточены, да и правду сказать, противно его в руки брать было. Надеялся, такое вот носить перестанет, ан нет. Отдадите? В гроб брошу. Пусть и там носит, раз так дорого.

Дмитрий взял кольцо – и действительно, оно было немного вмято с одной стороны. Значит, все догадки и правда подтверждались, и тем ценнее было свидетельство бомжа, который лежал сейчас в стационаре. Будет ценнее, потому что врачи давали минимум три дня, чтобы привести его в разумное состояние.

«И это еще при условии, что он вспомнит, как все было, без колесниц…»

— Что же, Савелий Иванович, все так, – подтвердил Дмитрий вслух, но подниматься из кресла, давая знать, что дела закончены, не стал. – Скажите, я приглашал вас с женой, но вы пришли один. Что-то случилось?

Мужчина пожал плечами.

— А чего ей тут делать? Я сам могу на все вопросы ответить, а Софья пусть дома сидит. К тому же у ней там подружки с работы собрались, утешают.

«Ага, ее, значит, утешают пусть подружки, не муж, а у вас поддержка есть, Савелий Иванович? Кроме собаки? Или и ту, может, во двор выгнали? И забавно, что про желания жены ничего не сказано, только про свои. Любопытная семья».

— А вы на работу уже вышли? – поинтересовался Дмитрий.

Снова пожатие плечами.

— Больничный еще на несколько дней. Как раз хватит…

— На что, если не секрет?

Чем дальше, тем меньше нравилась ситуация. Дмитрий помнил себя в первые дни после убийства матери. Искушение закрыться в себе было велико. Если бы не сокурсники и знания, которые твердили, что замыкаться нельзя… А то, глядишь, натворил бы дел похлеще, чем переход в милицию.

Уже ставшее привычным пожатие плечами.

— Я хочу взглянуть на тело.

— Я бы… не советовал, – искренне сказал Дмитрий, все еще размышляя о том, на какие дела мужчине нужны еще несколько дней одиночества. – Опознания по фотографиям в таких случаях вполне хватит.

— Это запрещено?

— Нет, запретить это я вам не могу, – признал Дмитрий. – Но…

— Я хочу ее увидеть.

— Что ж, – вздохнул Дмитрий. – Морг находится не здесь. Я могу выписать вам разрешение… а, впрочем, нет. Если вы не против отправиться прямо сейчас, я сам вас отвезу. Тем более что и сам собирался.

Дмитрий видел тело Алены на маяке, видел его на фотографиях. В холодном помещении морга, лежавшее на металлическом столе под грубой простыней, оно выглядело иначе. Не представлением, как на маяке, не просто объектом для съемки, как на фотографиях. Чем-то, что еще недавно жило, а теперь умерло по прихоти какого-то больного ублюдка. Прикрытым не потому, что такие правила, а потому, что сам мир стыдился того, что в нем произошло что-то подобное. Прикрытая простыней, белая и холодная, Алена не казалась спящей, не была умиротворенной – она была мертвой.

Когда патологоанатом поднял простыню, Савелий Иванович взглянул на дочь жадно, оценивающе, словно на прозекторском столе лежала не дочь, а добытый на охоте олень.