Книга Тени над Ялтой, страница 89 – Валерий Шарапов

— Пощадите, — сказал он сипло. — Я скажу…

Никитин опустил руку.

— Поднять. В подсобку.

Начальника подхватили под локти и повели за фанерную перегородку, в тесную комнатку, где пахло клеем и тряпками. Никитин зашел следом и плотно закрыл за собой дверь.

О чем они говорили — никто не слышал. Только иногда доносился приглушенный голос Никитина: ровный, без угроз, почти мягкий. Многие понимали: при таких разговорах человека ломают не криком.

* * *

Фронтовики отдыхали. Кто-то сел на ящик, закурил, прикрыв огонек ладонью. Кто-то снял мокрую куртку, вытряхнул ее, словно хотел избавиться от этой ночи. Один перебинтовывал себе руку — аккуратно, привычно, без жалоб. Другой достал армейскую фляжку, свинтил крышку.

— Ну, за успех, — сказал он.

— За то, что живы, — добавил мужик с перебинтованной рукой.

Разлили по найденным в цехе стаканам. Выпили без веселья, как после тяжелой работы. Не ради радости — ради того, чтобы дрожь в пальцах стала меньше.

Подземный цех притих. Швеи сидели, не поднимаясь, кто-то плакал тихо, кто-то смотрел в одну точку. И в этой новой тишине у всех возникло странное чувство: будто и правда снова закончилась война, и победа была настоящей, не праздничной, а тяжелой, с привкусом слез.

Так умеет встречать только море: без слов, только легким шумом, только запахом, только брызгами. Солнце уже касалось гор, и на набережной все становилось мягче — лица, голоса, даже шаги.

Никитин сидел за круглым столиком у края террасы, откуда хорошо было видно, как закат медленно завершает день. Он смотрел на вход в кафе, на проходящих мимо людей, на полоску моря и все время возвращался взглядом к букету роз. Букет лежал рядом и казался Никитину слишком ярким для такого мягкого вечера со сглаженными тонами и приглушенными красками, и потому Аркадий не знал, куда девать руки: то ли держать букет, то ли спрятать их под стол.

Платаний напоминал старую ленивую черепаху, на путь от входа до столика Никитина он потратил несколько минут. И все равно в его походке угадывалось напряжение, будто он шел не шампанского с коллегой выпить, а по коридору в следственный изолятор. Протянул Никитину вялую потную ладонь, сел так, чтобы видеть и его лицо в анфас, и стойку бара, и крайние столики.

— Наручники взял? — спросил Никитин вместо приветствия.

Платаний приподнял белесую бровь, откинул полу пиджака, мельком показав и пистолет, и наручники.

— Это у вас в Москве следователи ходят только с пухлым кошельком в кармане, — сказал он. И кивнул в сторону бара и двух крайних столиков. — А это… мои верные помощники. На всякий случай.

Там и правда сидели крепкие мужчины в белых рубашках, слишком напряженные для отдыхающих, и бармен казался чрезмерно угодливым по отношению к ним.

Платаний перевел взгляд на букет.

— Это… тоже часть операции?

— Это часть моей личной жизни, — тихо поправил Никитин и отвел взгляд.

У него даже глаза заболели высматривать в толпе знакомое лицо, а от волнения прошибло холодным потом. Так бывает с человеком, который слишком часто прощался с самым дорогим, что у него было. Оказался, зря прощался.

Он увидел Варю. Потом — Машеньку, которую Варя держала за руку. Девочка шла чуть боком, рассматривая то витрины, то море, словно не могла выбрать, что для нее важнее.