Книга Золотое пепелище, страница 42 – Валерий Шарапов

— Ну вот и славно. – Мама запросто, не считаясь ни с двадцатью тремя годами, ни со званием, ни с ростом, просто встала и чмокнула его в макушку. – Это хорошо, когда у ребенка все хорошо. Вещички выложила, выбери, что тебе понадобится. Свитер положу.

— Не надо.

— Надо. Это Ленинград, – мама погрозила пальцем, по-прежнему маленьким, изящным, но на котором уже проявлялись на суставах артритные узлы от постоянной, тяжелой, тонкой работы. – Доброй ночи, малыш.

Быстро собрав белье, рубашки, носки и воровато отложив в сторону свитер, Чередников с огромным удовольствием растянулся на собственной – не с панцирной сеткой! – кровати.

«Как хорошо все-таки дома, спокойно… проспать бы все, и ну их всех в баню…» – снова завозилась крамольная мысль, но теперь лейтенант Чередников, странно ободренный маминой поддержкой, решительно одернул себя: «Отставить глупости! Служба есть служба» – и заснул с чувством огромного, но выполненного долга. Одержал-таки победочку, пусть и малюсенькую, без микроскопа не разглядишь. И все-таки одержал.

* * *

Встретились на Ленинградском вокзале, погрузились на «Красную стрелу». Генка, невыспавшийся, но чем-то ужасно довольный, травил какие-то байки, анекдоты, говорил о чем угодно, кроме одного: как будем решать стоящую перед ними задачу. Что ж, становилось понятно, что с Гомановым можно и поладить, и в разведку сходить. Саша понял, что тащат его в колыбель революции просто за компанию, что там вдвоем делать? Ведь едут не в притон, не на хазу или как это там у них называется. Не на медведя идут, а на поиски обычной недозакрытой двадцатки, то есть церквушки под Ленинградом.

В поезде Генка тотчас заснул; Чередников, который твердо решил не спать всю дорогу, радовался первой служебной командировке – до той поры, как Гоманов растолкал его уже на Московском вокзале, пока не вылезли они на перрон. И летний Ленинград поприветствовал их такой ударной порцией свежести, что Шурикова радость по поводу нежданной поездки моментом улетучилась. Ветра в колыбели революции гуляли лютые, пронизывающие, можно сказать, трезвящие. Немедленно захотелось обратно в Москву, в теплый кабинет. Снова полезли в голову различные пораженческие мысли: никак, Гоманов потащил его с собой в воспитательных целях, показать салаге работу без прикрас? Что, один не мог смотаться? «Да и дернул черт меня брякнуть про белые ночи. Этот-то небось отдыхать ездит только на картоху… и какого лешего я выложил свитер?!» – запоздало каялся Чередников, плотнее заворачиваясь в свой замшевый пиджачок, мамин подарок.

Говорили, и не один раз, с самого детства: слушайся старших, в особенности маму! А ты, московский щеголь, уже на полпути к тому, чтобы дать дуба на ленинградских узких тротуарах.

Тьфу ты, как холодно-то.

— Лапсердак у тебя знатный, как на танцы, – позубоскалил Гоманов, поднимая горло верблюжьего свитера.

Мерзавец! «Не набирай вещей!», а сам с чемоданом. И наверняка назло так долго и нудно изучает расписание электричек. Чередников не выдержал, взмолился:

— Да пошли уж, поехали, сейчас дуба дадим.

— Смотря кто, – бессердечно заметил тот. – А я вот интересуюсь, куда ты так торопишься. К обедне уже не поспели, днем наверняка никого нет, до ближайшего жилья там – я по карте прикинул – километров пять.