Книга Золотое пепелище, страница 44 – Валерий Шарапов

По счастью, тропинка вывела-таки к нужному месту. Церковью оказалось одно крыло обычного барака, двухэтажного, дощатого, порядком потрепанного жизнью. Доски стен, побитые просоленными ветрами, прямо-таки молили о покраске, зато купол над крышей возвышался свежесрубленный, недавно покрытый каким-то особо пахучим составом, чуть ли не корабельным лаком, как предположил Генка, потянув носом.

— Откуда достают, черти? – проворчал он. – Вот же контра.

Впрочем, тут почему-то было умиротворенно и уютно, из приоткрытых дверей веяло теплом, особым свечным духом – не парафиновым, а мягким, даже показалось, что пахло воском. Было слышно, как мерный, красивый, чуть надтреснутый от простуды женский голос читал какие-то слова. Сквозь тщательно вымытые стекла пробивался уютный свет. Начал накрапывать дождь, такой вкрадчивый, многообещающий, какими могут быть осадки на берегу холодного морского залива, – так что так и тянуло войти погреться.

— Пошли, что ли? – предложил Саша, ежась.

Генка кривился, как от кислого, по его физиономии было видно, что он из непримиримых атеистов. Шурик же в церкви был лишь однажды, в Загорске, с набожной подругой на Пасху, и выскочил как ошпаренный, когда поп попробовал поднести ему крест, обцелованный сотнями бабуль. Как раз ходил по Москве какой-то заморский грипп, а они тут лобызают… да, струсил! Но ни одна подруга не стоит отвалившихся легких.

Дождь усиливался. Генка колебался и как-то неуверенно оглядывался, точно стесняясь.

— Нет никого, – зачем-то заметил Чередников. – И сейчас как польет.

Кому тут быть-то? Церковь стояла на отшибе, жилья вокруг не видать. В подтверждение же последнего тезиса сверху как будто душ включили, и Гоманов решился:

— Заходим.

Они вошли, аккуратно прикрыв дверь, и оказались в обычной прихожей обычного барака. Слева за причудливым фанерным ящиком, на котором был выжжен крест, сидел бодрый дядька, крючковатый, лысый. Он перестал перебирать бумажки, глянул остро поверх очков и осведомился, вроде бы радушно:

— Вам кого, граждане?

Гоманов открыл удостоверение, спросил в ответ:

— Вы Скорин Вячеслав Игнатьевич, староста?

Тот нисколько не удивился, не испугался, подтвердил:

— Так точно.

— У вас тут некий отец Валаам присутствует?

— Числится. Служит, – подтвердил тот. – Вам вызвать или обождете?

— Обождем, – сказал Генка. – Войти можно?

— А как же, милости просим.

Открыв дверь, староста посторонился, впустив гостей.

Держался он по-хозяйски, говорил громче, чем следовало бы. Фигурки, маячившие в полумраке, завертели головами в зеленых платочках, но молчали. Внутри было темно, торжественно, кругом были развешаны березовые ветки, на полу повсюду лежала подвядшая травка. Генка, сощурившись, зыркал по сторонам, и Чередников понимал, к чему это. Он уже знал, что на родной Кубанщине до прихода в милицию Гоманов трудился в пожарной охране, и до сих пор и не может пройти мимо датчика «дэ-тэ-эл», чтобы не ткнуть в него зажженной спичкой. А тут целое помещение сухих веток и травы, да еще свечи горят на дощатом полу без негорючей подложки – это все для Генки как красная тряпка для раздражительного быка, у него даже ноздри раздувались и пальцы сводило от желания составить протокольчик.

Шурику же тут нравилось. Тепло, чинно, все вокруг было зеленое, какое-то праздничное, даже лики со старых икон смотрели приветливее, чем до того видел Саша. Другие образа лежали на двух деревянных распорках, похожих на пюпитры дирижеров, устланных расшитыми золотом рушниками.