Книга Золотое пепелище, страница 50 – Валерий Шарапов

Лишь уже трясясь в электричке, когда покинули тощие тела остатки тепла, первым заговорил Чередников:

— Исключительно редкий жук этот поп.

— Ничего себе так, серьезный товарищ, – признал Гоманов с деланым равнодушием.

— А в рапорте что напишем? – спросил Саша таким же манером.

Несмотря на то что Генка явно пребывал не в своей тарелке, он изобразил полную беззаботность:

— Так, ерунда. Я скорее за другое. Надо бы уточнить насчет Каяшева-старшего, что за фрукт? Успокоились на том, что скончался папаша, а вдруг дело в нем? Если он сам так активно каялся, а потом еще и дочка продолжала за него милостыньки носить, уж нет ли чего интересного.

— В самом деле, Гена, чего это мы с тобой не уточнили… до того, как сюда выдвигаться? – спросил Чередников и вновь прикусил язык.

Гоманов рассердился:

— Я еще раз повторяю: не все сразу! А если ты такой умный, что преступление можешь раскрыть за здорово живешь, не покидая кабинета – так и отправляйся на Бейкер-стрит.

Шурик хотел ответить, но решил рта не раскрывать, чтобы не растерять последнее тепло. Все-таки как промозгло, холодно в Питере – жуть.

…Лишь погрузившись в «Стрелу», с сердитым видом расположившись и свирепо выпив первый стакан горячего чаю, Гоманов подостыл и признался:

— Обделался я, Шурик. Бывает. Утерлись и работаем дальше, как положено. Понял?

— Понял я, понял.

Однако смирение и кротость на этот раз не помогли, Генка только еще больше заводился:

— А что, ты без греха? У тебя, между прочим, все номера телефонов из Каяшевской книжки проверены?

— Нет, – кротко признался Чередников, – я говорил.

— Сколько осталось?

— Один.

— Что за номер?

Саша, достав свой оперативный блокнот – школьную тетрадку, – открыл его там, где был записан номер телефона. Гоманов смотрел то в тетрадку, то на Сашу, щурился и многозначительно хмыкал, так что совесть Чередникова не выдержала, и он покаялся:

— Тут, Гена, такая история, вот этот номер, московский, был замаран…

— Экспертам отдавал?

Саша хотел было соврать, но засмущался:

— Сам справился. Там видно было…

— Шурик, короче.

— Валя. Кэ три-восемьдесят шесть-двадцать три.

— На Большой Дмитровке? – уточнил Гоманов. Он какое-то время смотрел то в тетрадку, то переводил взгляд на Чередникова, то туда, то сюда, потом вздернул брови:

— Шурик, родное сердце, а ты уверен, что правильно разглядел номер?

Буквально пять секунд назад Чередников был уверен, причем на сто десять процентов, но теперь, под Генкиным пронизывающим взором, засомневался:

— Ну как сказать-то, чего нет… а, собственно, в чем дело?

— Ни в чем. Ничего, – Генка потер подбородок, скрежеща щетиной. Она у него ужасно быстро отрастала, приводя в невольный трепет чистоплотного Чередникова. Он и сейчас невольно скривился.

— Ну не корчись, как черт от святой воды, – попенял Гоманов. – Я почему спрашиваю. Тут с месячишко назад, чтобы не соврать, встречался мне похожий телефончик, только на конце не три, а восемь.

— И что же?

Генка сказал, почему-то крайне веско:

— Этот телефон был установлен в квартире Шаркози. А у тебя где этот номер?

Чередников смотрел на него с абсолютным, незамутненным непониманием, совершенно не разумея того, что услышал. Потом просто признался, что не знает.

— Большая Дмитровка, пятнадцать, квартира двадцать три.