Книга Самый приметный убийца, страница 37 – Валерий Шарапов

Конечно, она теперь совсем не та, сейчас попробовал бы кто тащить ее в подземелье, заламывая руку! Уж она бы… Да. Интересно, что вечером Коля делает?

…Умный и добрый Колька, хотя и освободился очень поздно, для любого кипиша был свободен, все понял с первой мямли и даже посочувствовал:

— Правильно говорят – не делай людям добра, не получишь зла. Горемыка ты моя.

— Жаль, уже школа закрыта.

— И что? Прямо сейчас и полезли, что кашу-малашу разводить?

— В закрытое-то помещение? – возмутилась для порядка Оля.

— Что, тогда завтра сама пойдешь? – нетерпеливо спросил он. – Хорош уже дисциплиной страдать.

…Проникнув в школу, быстро и тихо миновали коридор, завернули за угол – и вот она, лестница в двадцать одну ступеньку.

Оля поежилась, ощущая, что внутри очень уж как-то пусто и холодно. Однако, уловив Колькин взгляд, с вызовом спросила:

— Что?

Колька ее отодвинул:

— Первым пойду.

«Возомнила о себе опять. Такая же соплюха-подсолнух, как и была. До сих пор верит, что кабана можно отогнать прутиком да взглядом укоризненным».

Но, с другой стороны, будь она другой, мог бы он чувствовать себя таким большим, сильным и, главное, умным?

Он сбежал на несколько ступенек и обернулся. Ольгина фигурка продолжала маячить на самом верху.

«Ну что за детский сад», – он вернулся, обнял ее, пальцем поднял поникший нос:

— Малыш, ты что?

— Ничего! И я не малыш.

— Конечно, ты медведица, огромная и страшная. Не бойся, я же с тобой.

— Я не боюсь, – буркнула она в Колькину гимнастерку.

— Тогда не грусти.

— Я не грущу!

— И не ершись.

— Я не…

— Тем лучше. Ну, ты моя хорошая, такая умница, смелая и молодец. – Ощущая, как от сладости начинает сосать под ложечкой, Колька дружелюбно, пусть и грубо тормошил девушку: – И мы с тобой ребята-ураган, а, Гладкова?

Скрежет ключа в замке, тихий скрип двери – такие негромкие, но в пустом коридоре звучали оглушительно, Оля шикнула.

— А что? – шепотом спросил Колька. – Нет же никого.

— Автоматически, – повинилась она.

Колька вошел первым, протянув руку, нащупал выключатель. Вспыхнули лампочки, пахну́ло паленой паутиной и почему-то яблоками.

— Да-а… прибраться не мешало бы, – пробормотала Оля, закрывая нос платком.

На Колькин менее взыскательный вкус, все было не так уж плохо. Чуть потягивало сыростью, слой пылищи на дощатом полу тоже был не такой уж толстый. На стенах даже плакаты можно было рассмотреть. С трудом, но можно. Даже вон палас какой-то на полу…

— Смотри-ка, даже барьер остался.

— Огневой рубеж, – прошелестела Оля, отворачиваясь.

— Чего ищешь?

— Швабру.

Да, и барьер, он же огневой рубеж, который Петр Николаич смастерил по чертежам лже-Германа, был цел и невредим, стоял, прислоненный к стене. Колька смахнул пыль и паутину с плаката «Целься правильно!» и невольно поежился, увидев знакомые слова: «десятка», «боковое отклонение» и всякое прочее.

— Оля, глянь!

Она не ответила. Обернувшись, Колька увидел, что она стоит, опираясь на найденную швабру, и трясется.

— Ты чего?

Она, оказывается, решила ковер выбить, а под ним, на открывшихся досках пола, проступил наведенный мелом силуэт, въевшийся в пористое дерево.

«Точно, на этом самом месте, – вспомнил Колька, и снова, как тогда, противно засосало под ложечкой. – Тьфу ты, пропасть!»

Взяв себя в руки, с деланым спокойствием скривился: