Книга Короли городских окраин, страница 57 – Валерий Шарапов

Альберт осмотрел черные после взрывов стены, заваленный мусором пол, поднял глаза на звезды, сияющие прямо над головой:

— Лафа тут у вас, свобода, свежий воздух.

— А ты чего бродишь так поздно, все уроки уже сделал? – ехидно уточнил Анчутка, который не любил избалованного Альберта. Слишком уж чуждыми казались простому парню из деревни занятия игрой на фортепиано и ношение в кармане белоснежного носового платка.

Но Судорогин его сарказма не уловил. Наоборот, даже обрадовался, что можно наконец рассказать о своих неприятностях.

— С родителями поссорился, вернее, с отцом. Мама вообще всегда за него, никогда слова против не скажет, даже когда он на нее кричит. Я сказал, что не хочу поступать в медицинский, мне естественные науки не идут. Буду готовиться на филфак, хочу стать корреспондентом, а потом, может быть, писателем.

Практичные Пельмень с Анчуткой так и прыснули: вот придумал – стать не уважаемым всеми врачом, а марать бумагу стишками.

— Сильно отлупили? – заинтересовался Приходько, который засчитывал семейные скандалы, только если за это попадало ремнем, как у скорой на расправу тетки Анны.

— Нет, совсем не бил. Бабушки против физических наказаний. – Альберт поджал под себя длинные нескладные ноги. – Лучше бы отлупил.

Его передернуло от воспоминаний. Отец, который на своем хлебном посту снабженца не привык к сопротивлению и спорам, в первую минуту обомлел от заявления сына. Потом его обрюзгшие щеки и толстая шея побагровели, внутри все закипело от возмущения. Вот оно, женское воспитание, испортили пацана, носились с ним как куры с яйцом и добегались. Чахлый и нескладный, он всегда вызывал у отца чувство недоумения и брезгливости: как у оборотистого и ушлого Бориса Судорогина мог родиться этот несуразный гадкий утенок? Но сейчас это была уже не смесь презрения и удивления, а холодная сдержанная ярость человека, чья власть и решения непререкаемы.

Женщины вокруг запричитали, бабушка схватилась за сердце. Но Борис стукнул по столу так, что подпрыгнул стакан с чаем, и рявкнул:

— Молчать! – Он уставился на сына тяжелым, свинцовым взглядом. Каждое слово вылетало из его рта, жесткое и увесистое, как камень: – Ты, сопляк, живешь в моем доме, ешь мою еду. Твоя одежда, твоя обувь, даже трусы на тебе куплены мною. Я плачу за твои занятия, за репетиторов, за лекарства от твоих бесконечных соплей. И вот поэтому ты сейчас извинишься перед всеми, скажешь, что пошутил, и будешь поступать на медицинский. Тебя это место уже ждет, тебе надо прийти на экзамены, поставить, где надо, подпись, и все. Мне плевать, что ты хочешь и что тебе нравится. Ты будешь учиться там, где я скажу, и делать то, что я скажу. Точка!

От таких слов Альберт взбесился так, что у него пропал дар речи. Он молча погрозил отцу кулаком и вылетел из квартиры под вопли женской половины. Покружил по двору, выяснил у Светки, где тайное убежище приятелей, и пошел жаловаться им на ссору с отцом.

Но приятели его страданий не разделяли. Выросшие без отцов, в суровых условиях, они и ссору-то в семье представляли себе совсем по-другому.

— Если не отлупил, то и не считается. Так, покричали, как бабы, – веско заявил Андрюшка Пельмень.

— Ага, – согласился с ним Анчутка. – Меня мать хворостиной лупила, если измарался, палкой, если корова ушла в лес. А однажды я чуть баню не спалил, так она меня граблями гоняла по огороду, – и добавил с неисцелимой тоской: – Я бы на что хошь согласился, только чтобы она живая сейчас была, пускай хоть каждый день до синяков меня охаживает чем хочет.