Книга Комната с загадкой, страница 33 – Валерий Шарапов

— Что это вы, Николай Николаевич, лично прибыли? Много чести.

— Что ж поделаешь, Маргарита Вильгельмовна, мои на происшествии, я туда уже не поспел. Да и не нам с вами черной работы чураться, верно?

— Согласна.

— Что скажете насчет травмы, доктор?

— Только очевидное: удар нанесен сзади, неожиданно, стеклянной посудой по черепу, пожалуй, еще носком ноги по темени. Разумеется, допрашивать его в таком состоянии не позволяю.

— И не надо, – заверил Николай Николаевич, – чего разговаривать, давайте лучше помогу его загрузить.

— Сделайте милость.

Отодвинув старенькую санитарку, сержант вместе с шофером принялись поднимать Цукера, который немедленно опал, томно заохал и завел глаза, потащили его вверх по лестнице. Врач пошла было за ними, но, случайно глянув на верстак, присвистнула по-мальчишечьи:

— Вот это да! Коля, не узнаешь? – И она провела белой ладонью по столешнице верстака, то ли пыль стирая, то ли приветствуя: – Вот уж не думала, что он жив.

Колька вдруг прозрел:

— Это, что ли, ваш шахматный столик?

— Он, тот самый. Помнишь, у тебя ветрянка была и мой Александр Давидович тебя играть учил?

— А то как же. Надо же, где встретились.

Кто его знает, сколько лет старику и чего только не пришлось ему пережить! Точно известно, что две революции, военный коммунизм, войну – выстоял гроссмейстер и в печках не сгорел. И само игровое поле, пусть и поцарапанное, тоже было в полном порядке, черные и белые квадратики, чуть-чуть выдающиеся над поверхностью, обрамляли отдельные бронзовые рамки. Да, на такой доске очень трудно сделать необдуманный ход, небрежно толкнув пальцем фигуру.

Цукер, известный ценитель прекрасного, не посмел умалить стол до скотского состояния. Все грязные работы он производил за простым грубым верстаком, а шахматный столик у него для души, центр красного угла. Над ним в идеальном порядке был расположен инструмент, стояли по идеальному ранжиру банки с клеями, краской, листы и лоскуты материала. Хоть сапожницкий натюрморт пиши.

Маргарита, припомнив что-то, спросила:

— Коля, а ты с тех пор играл? Правила помнишь?

— Кое-что. Давно не сражался, да и не с кем.

— Дебют орангутана, например?

Николай был вынужден признать, что нет. Уточнил лишь:

— Это из неправильных начал?

— Ну, друг мой, мне-то откуда знать? – посмеялась врач.

* * *

— Тезка, смотрю, совсем выдохся, – заметил Сорокин. Он проводил «Скорую» и спустился обратно в подвал, – надеюсь, не ты графином орудовал?

— Не я, – признался Колька, – я за мертвяком присматривал.

— Да, уже в курсе. Я по делам в центр ездил, к моему прибытию уж закончили. Но там вроде бы все понятно, а вот тут, – Николай Николаевич, глянув на парня, сжалился, – расскажи вкратце, что видел, – и иди-ка спать. Длинный день у тебя сегодня выдался, а ты только после болезни.

— Угу, – кивнул Колька, ощущая, что завод и вправду кончился.

Очень, очень длинный выдался день, это капитан верно подметил.

— Ну вот и славно. Излагай.

— Да нечего в целом. Иду домой, гляжу – свет горит. Спускаюсь – и вот.

— Не заперто было, так?

— Нет.

— И никого не было.

— Нет.

— Может, он сказал что?

— Бормотал что-то вроде «Гарик – сволочь».

Николай Николаевич порадовался:

— Отлично. Теперь все просто и исключительно хорошо, – и уточнил, – для всех, кроме Гарика, само собой. Иди, тезка, отдыхать, я тут еще огляжусь.