Книга Черное сердце, страница 53 – Геннадий Сорокин

— То, что ты приперся пьяный в травмпункт, это полбеды, – бушевал Клементьев. – Что ты вору голову разбил, за проступок не считается – издержки производства. Вор претензий не имеет. Но то, что ты шкаф не проверил, – это уже непростительно.

— Да я хотел… – стал оправдываться инспектор.

— Замолчи! – сорвался Клементьев. – Представь, что было бы, если бы вор вылез из шкафа с двуствольным обрезом в руках и вас обоих со следователем положил на месте? Кому потом перед генералом отчитываться? Мне? Вьюгину? Что бы мы в свое оправдание сказали? Что у нас лучший инспектор мозги пропил и вместо того, чтобы проверить укромные местечки, сидел, любезности следователю расточал?

Сергей Матвеев был физически развитым, психически устойчивым мужчиной, но после разноса у Клементьева занемог, скрючился в три погибели от обострившегося радикулита. Злой на начальство, он не стал отлеживаться дома, а пошел в больницу. Участковый терапевт выписала больничный лист, освободив его от работы на всю неделю. Взбешенный Клементьев позвонил врачу, пригрозил, что если она покрывает симулянта, то это добром не кончится. Врач заверила, что Матвеев действительно болен, и, в свою очередь, предупредила Геннадия Александровича, что если он будет вмешиваться в ее деятельность, то она пожалуется главврачу, который, как известно, был в дружеских отношениях с начальником областного УВД. Клементьев сразу успокоился, попросил прощения за несдержанность, бросил телефонную трубку и стал прикидывать, кого послать на ответственное задание вместо Матвеева.

Буквально за четверо суток несколько разнородных событий сложились в единую цепочку, изменившую ход расследования дела Пуантье. Пока случайные события накладывались одно на другое, я завершал работу в общежитии. В субботу вечером я заглянул в комнату Гуляновой:

— Вероника! Дело есть. Пойдем поговорим.

Гулянова пошла ко мне без вопросов. В комнате я показал ей фотографию Адама Моро.

— Ах вот ты о чем! – догадалась девушка. – Настала моя очередь?

— В смысле? – не понял я.

— Ты хочешь поговорить об общежитии пищевого техникума?

— Откуда такая проницательность? – удивился я. – Ты, Вероника, не технолог. Ты – медиум!

— Спасибо за похвалу, только в моих выводах нет ничего необычного. Мы же в заводской общаге живем, все друг у друга на виду. Особенно такая яркая личность, как Тимоха. В этом месяце он у тебя несколько дней безвылазно просидел, потом Полысаев три вечера подряд провел. Тимоха и Полысаев, конечно же, друзья, но с каждым днем их жизненные пути расходятся все дальше и дальше. Тимоха скоро в армию уйдет, Полысаев в институт собрался. Что между ними общего в настоящий момент? Только прошлое, только учеба в техникуме и общежитие. Я всю неделю ждала, дойдет до меня очередь или нет. Если дошла, то разговор будет о техникуме, больше не о чем.

— Логично. Но почему начинаю с тебя, а не с Шутовой?

— Не получилось бы, только зря время потратил бы. Ира боится тебя как огня. Она бы не стала с тобой разговаривать, а если бы ты хоть чуть-чуть надавил, забилась бы в истерике. Побегал бы по общаге, поискал нашатырь, чтобы ее в чувство привести.

Гулянова поправила верхнюю пуговичку халата, проверила, все ли в порядке с внешним видом.

«Какие у нее крепкие руки! – в который раз подумал я. – Женственные, но в то же время ширококостные, как у физкультурницы с фотографий сталинских парадов. В те давние времена такой тип женщин был идеализирован советской пропагандой. Женщина-труженица по определению не может быть хрупкой особой. Только физически развитой, с широкими бедрами и внушительной грудью».