Книга Запретная связь, страница 125 – Геннадий Сорокин

— Почему не в Совет министров? — спросил Агафонов первое, что пришло на ум.

— У меня нет знакомых в Совете министров, а в КГБ — есть, — не стала юлить Викторова. — Я думаю, что очень скоро за мной приедут и вызволят меня из темницы.

Агафонов и поверил, и не поверил ей одновременно. Когда Викторова говорила по телефону, он слышал, как ей отвечал мужской голос с характерной властно-официальной интонацией.

— Ты думаешь, что сейчас… — начал Агафонов.

Но девушка перебила его:

— Я не Алена Козлова! За меня любовник заступаться не приедет. У меня в КГБ любовников нет. Давайте дождемся моих знакомых и тогда продолжим разговор.

— Нет, Таня, так не пойдет! — возразил Агафонов. — По-честному, так по-честному! Я разрешил тебе позвонить, значит, теперь ты должна мне рассказать, как ребеночка убили. Ты сама начнешь или мне с козырей зайти?

— Если есть козыри в рукаве, то их надо достать! Пока время есть, я готова послушать.

— Один маленький мальчик, — начал Агафонов и тут же поправился: — Нет-нет! Он не такой уж маленький. Этот мальчик — обычный советский подросток. Как-то он сделал самодельный пистолет, заряжающийся с дульной части. Пистолет он и его приятель принесли в рощу и решили опробовать его в стрельбе по банкам. Мимо шел мужик, пацанов вспугнул, и пуля из поджиги полетела прямиком в окно комнаты Изместьевой. Стекло в окне было выбито. Осипова отказалась его стеклить, так окно без стекла и стояло некоторое время. Пацану, надо заметить, крепко досталось от папаши за стрельбу по окнам. И вот этот же самый мальчик пошел погулять по роще, дождаться, когда его родитель уйдет на работу во вторую смену. Что же увидел наш глазастенький паренек? Он увидел, как в окне, которое он выбил пулей, отворилась внутренняя рама, и некий мужик посадил сына Изместьевой на подоконник, а потом сбросил его вниз. Школьник ошибся! Это был не мужик. Это была женщина, которая запуталась со своей половой идентификацией. Я зачитаю тебе показания уголовника по кличке Бурый. Сейчас он ждет этапа в нашей тюрьме. Послушай, его рассказ не займет много времени.

Агафонов достал лист, прочитал вслух:

«Каменева лет с десяти была для нас другом. Ее никто не рассматривал как девушку, с которой можно иметь интимные отношения. Когда у нее появилась грудь и изменился голос, ее брат предложил любому из нас стать ее первым мужчиной. Брат надеялся, что она из пацана превратится в девушку и отойдет от воровских дел. Никто не захотел иметь с ней дело! Обнимать ее было так же неестественно, как обнимать мужика».

— Спрашивается, к чему я ворошу дела давно минувших дней? — спросил Агафонов. — В жизни Каменевой есть целый пласт в несколько лет, о котором мы ничего не знаем. Но что-то подсказывает мне, что она так и не превратилась в полноценную женщину, а застыла где-то в юношеской поре, когда она была непонятно кем. Я совершенно точно знаю и могу доказать, что это именно Каменева сбросила с окна сына Изместьевой, но я не могу понять, зачем она это сделала? Какой у нее был мотив? Завладеть комнатой Изместьевой? Что бы это дало?

— Кроме показаний мальчика, у вас больше ничего на нее нет? — спросила Викторова.

— Есть! — охотно ответил Агафонов. — Нитка с рукава спортивной кофты. Она сядет лет на восемь из-за одной этой нитки. А за кое-что еще, за кое-что другое, ей добавят срок на полную катушку. Червончик! По нашим законам больше десяти лет женщине давать нельзя. За два трупа она отделается всего-навсего десяткой.