Книга Запретная связь, страница 42 – Геннадий Сорокин

— Перейдем к сути дела! — решил Агафонов. — Начнем с действия. Нет сомнений, что ребенок выпал с четвертого этажа из комнаты, где проживал. В этой комнате подоконник находится на стандартной высоте, то есть на таком же уровне, как у меня в кабинете. Мог ли мальчик самостоятельно залезть на него? Без подставки — нет. Ребенок Изместьевой плохо питался, у него были неразвитые мышцы. Рост у него меньше, чем у его сверстников, так что фронтально он взобраться на подоконник не мог. Попасть на окно он мог, перебравшись через кровать матери или с помощью детского стульчика. Стульчик на момент осмотра комнаты стоял у стены, то есть им как ступенькой ребенок не воспользовался. Предположим, что мать была настолько пьяной, что не почувствовала, как сын забрался на кровать и перелез с нее на окно. Может быть такой вариант? Может. Вопрос: зачем? Его не интересовала жизнь на улице. Он не понимал, что там происходит. Его не интересовали ни деревья, ни птицы, ни люди за окном. Зачем ему, преодолевая препятствия, лезть на подоконник? Идем дальше. Шпингалет в оконной раме снизу открывается с трудом. Ребенок бы его не открыл, даже если бы разобрался, как это сделать. У него бы сил не хватило. Верхний шпингалет был открыт. Напрашивается вывод, что нижний шпингалет открыл взрослый человек, и он же посадил ребенка на подоконник. Мальчик сидел спиной к улице. Когда он опрокинулся назад и полетел вниз, то зацепился штанами за гвоздик в штапике. На его штанах сзади есть разрыв материи, а на гвоздике в раме остался клочок точно такой же ткани. Сопоставим все вместе и что получим? Убийство! Хладнокровное, жестокое убийство, которое совершил кто-то из жильцов общежития. Этот кто-то зацепился рукавом за треснутый штапик и оставил на нем нитку, когда столкнул ребенка вниз. Нитку мы с товарищем Абрамовым изъяли, и она на данный момент является единственным материальным доказательством совершенного преступления. У кого-нибудь есть другие версии происшествия?

Других версий не было.

— Решение убить ребенка было принято спонтанно, — продолжил Агафонов. — К нему привела цепь случайностей, к которым убийца не имеет отношения. Вначале пацаны выбили стекло в комнате Изместьевой, потом завхоз общежития отказалась дать стекло для ремонта рамы. Если бы наружная рама была целой и закрытой, то мальчик бы сейчас остался жив.

— Не могла ли сама Изместьева избавиться от сына? — спросил Прохоров. — Она, немного успокоившись после истерики, стала выглядеть умиротворенно, словно с ее плеч упала тяжкая ноша.

— Есть такой момент! — согласился Ромашин. — Я тоже заметил, как она успокоилась, но дело тут не в ней, а в ее сыне. Представьте, что вы обречены жить с олигофреном, которого с великим трудом научили держать ложку в руках и самостоятельно ходить в туалет. Изместьева понимала, что ее сын никогда не выздоровеет, так как он в физическом смысле не был болен. Болезнь — это нарушение нормальной работы организма, а у ее сына нарушать было нечего: у него с рождения нейроны головного мозга или не окислялись так, как надо, или у него в голове вообще этих нейронов не было. Изместьева добровольно обрекла себя на жизнь с олигофреном и не желала с ним расстаться. Но она же человек! Ее наверняка мучили вопросы: «Что будет дальше? Сколько она выдержит? Что будет с ребенком, когда она умрет?» Эти вопросы давили на нее каждый день и каждую минуту. Она нашла от них избавление в спиртном, но водка — это временная анестезия. Вопросы появляются снова и снова, и вдруг все разрешилось! Замкнутый круг разорвался. Проблемы больше нет.