Книга Приговор на брудершафт, страница 82 – Геннадий Сорокин

— Не я, это точно, – заверила Титова.

— Мне нравится, как прогрессируют наши отношения. Мы перешли на «ты» и потихоньку приступили к воспоминаниям о днях минувших. Здесь продолжим разговор или пойдем на улицу? Сегодня чудесная погода. Прогуляемся до горсада. Я тебя мороженым угощу.

— Пошли! – Титова встала, одернула юбку, посмотрела Воронову в глаза: – Про тебя бы заметку написать! Кстати, ты кто такой?

Воронов и Титова спустились на Уссурийский бульвар, пошли в сторону набережной.

— Объясни еще раз, зачем тебе все это надо? – спросила адвокат.

— Если в двух словах, то из любви к искусству и из стремления познать мир. Представь: сидит некий художник и малюет картину, которую никто не купит. Мало того, увидев его творение, все будут смеяться, издеваться над художником, называть его полотно бездарной мазней. Быть может, это так и есть, но в процессе создания картины художник экспериментирует с красками и полутонами, учится отображать игру теней. Пройдут годы, и он создаст бесценное полотно, которое никогда бы не появилось на свет, если бы не экспериментальная мазня. В деле Долматова меня интересует движение жерновов правосудия. Жил-был безобидный человечишка: любил выпить, весело провести время в женском обществе. В какой-то момент его подтолкнули к жерновам, и от Долматова остались рожки да ножки. У него, кстати, ни одного здорового зуба во рту нет, одни гнилые пеньки.

— Тебя точно не интересует квартира? Сразу предупреждаю: ни один суд не вернет ее ни Долматову, ни его представителям. Моя прописка в квартире и ее обмен были совершенно законными.

— Долматов настроен биться за квартиру. Он выйдет осенью, вполне возможно, найдет тебя, и вы с ним обсудите нюансы прописки и выписки. Меня в истории с квартирой больше всего интересует фотография. Ничего не хочешь про нее рассказать? Опасности-то никакой нет. Я уверен, что оригинала фотографии больше не существует.

— Так и быть! Уболтал, расскажу. Все началось с визита к матери Долматова. Он хотел пустить ей пыль в глаза, убедить, что нашел девушку, на которой хочет жениться. Дерябина категорически отказалась с ним поехать, так что пришлось изображать его невесту мне. Знакомство со старушкой прошло на удивление гладко. Она хлопотала вокруг меня, словно мы только что вернулись из ЗАГСа. Пока Долматов переодевался, пересчитывал деньги, что-то записывал, мы с его матерью попили чайку и даже нашли общие темы для разговора. Ну, как нашли… Она болтала без умолку, а я поддакивала в нужный момент. Долматову понравилось представление, и он решил меня отблагодарить. Когда мы вышли из подъезда, он протянул пятьдесят рублей и с ухмылкой сказал: «Держи, заработала!» Я взяла деньги и поклялась при случае отплатить ему за унижение. Я бы подстроила Долматову мелкую пакость, высмеяла бы его в кровати или еще что-нибудь в этом роде, но не так же, как получилось! Весть об изнасиловании младшей Дерябиной была для меня как гром среди ясного неба. Лену Дерябину насиловать было ни к чему, она и так была на все согласна, но против закона не попрешь! Кто-то тщательно поработал над инсценировкой преступления.

— Когда ты поняла, что его подставили?

— С самого начала. В любом преступлении есть сомнительные моменты, над которыми следователю надо поработать, а тут все ясно, все доказательства налицо. С юридической точки зрения задумка была осуществлена безупречно. Есть жертва, есть доказательства и мотив преступления. Зачем только это было сделано, трудно сказать. Если из-за денег и видеомагнитофона, то овчинка выделки не стоила. На сестер Дерябиных потом столько грязи вылилось, что не позавидуешь. Особенно не повезло Кате. Отец фактически выгнал ее из семьи, и она скатилась до уровня жизни обычной советской студентки. Обратное превращение – из князи в грязи! То она по ресторанам шиковала, а тут при мне в кулинарии полуфабрикаты выбирала.