Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 103 – Иван Гамаюнов

— Это вряд ли, — пробурчал Ржевский. — Говоришь, утром она тебе письмо дала? А переметнулась нынче днём.

— Если б она переметнулась, то пришла бы ко мне требовать своё письмо назад, — заметил собеседник.

— Так она небось думала, что ты уже отнёс, — возразил Ржевский. Он сунул письмо в карман, вернулся в коляску и снова взялся за гитару.

— Значит, всё равно семь ночей будешь здесь надрываться? — спросил сосед Хватовых.

— Прости, дружище, но буду, — ответил поручик. — Выбора нет. А жене своей передай, что если невмоготу мои песни слушать, пусть выпьет на ночь стакан водки. Средство верное, чтоб спать и ничего не слышать.

* * *

Когда надо сообщить плохую новость, Ржевский предпочитал не пускаться в пространные объяснения, а говорить коротко и в лоб — так легче. Но это при личной беседе. А вот если плохую весть приходилось передавать письмом, получалось иначе.

Поручик был не мастер марать бумагу. Когда пишешь, надо все мысли держать в строгом порядке, не давать им разбегаться в разные стороны. А Ржевскому такое плохо удавалось. Мысли — это же не эскадрон, где люди и лошади вымуштрованы на совесть. Мысли — это скорее стадо овец, где то одна, то другая норовит отбиться от стада. Ты, конечно, следуешь за ней. И вот вместо короткого письма, чётко передающего суть дела, получается целый трактат. В общем, коротко и в лоб никак не получалось, поэтому на сочинение письма к Пушкину ушло много времени.

Ржевский сел за письмо вечером того же дня, когда случилось объяснение с Рыковой. То есть почти сразу после того, когда она залепила поручику пощёчину, а затем дала понять, что все ухищрения с его стороны бесполезны.

«Здравствуй, чёрт кудрявый, — карябал на бумаге Ржевский. — С прискорбием сообщаю, что Фортуна мне изменила, а Таисия Ивановна была права. Есть на свете такие бабы, которых невозможно подчинить через постель. В постели покоряются, а в остальном продолжают делать по-своему. Да и в постели, честно говоря, порываются командовать».

Поручик перечитал написанное и понял, что как-то слишком далеко ушёл в объяснения, а сути не передал. Черновик письма был смят и брошен на краю стола, а в другой раз попробовать Ржевский решил на следующее утро, отоспавшись после пения ночных серенад.

«Здравствуй, брат Пушкин, — снова карябало перо. — Сижу в гостинице один в тоске и печали. На званые обеды мне ближайшую неделю ездить не надо, потому что жених отправился в монастырь замаливать несуществующие грехи. Пока жених в отъезде, я свободен. И всё же есть у меня обязанность — по ночам драть горло под гитару возле дома известной тебе Адели Хватовой. Никогда не думал, что спеть дюжину романсов под окном дамы будет так же противно, как на спор перецеловать всех строевых кобыл Мариупольского полка, в том числе кусачих. А впрочем, тебе этой истории знать не нужно. Скажу лишь, что Хватова оказалась редкостная дрянь».

Поручик перечитал, и опять понял, что углубился в ненужные объяснения. Новый черновик тоже был смят и брошен на стол.

«Здравствуй, друг любезный, — появилось на чистом листе бумаге. — Каюсь перед тобой за то, что обманул в надеждах. Добыть твои бумаги методом поручика Ржевского у меня не вышло. Видать, осень вправду самое паршивое время для амурных дел. Дамы похожи на ледяные статуи, а если и начинают оттаивать, то ничего приятного в этом нет — обнаруживаешь себя в луже».