Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 106 – Иван Гамаюнов

— Листы съесть? — не понял Пушкин.

— Схватить их помогу, — пояснил поручик. — Ведь может так статься, что они будут в руках не у Рыковой, а у рослого лакея, у которого так просто ничего не отберёшь. Но я этого лакея кулаком в пузо! Я и с двумя лакеями слажу, если надо! Ты, главное, листы хватай и сделай с ними что-нибудь такое, чтобы восстановить было никак нельзя. А дальше мы будем к выходу прорываться.

— Но зачем нам убегать, если листы будут уничтожены? — опять не понял Пушкин.

— А затем, чтобы Рыкова тебе в отместку ничего не сделала. Она очень обозлится и наверняка захочет представить дело так, что ты в её дом явился без приглашения и дебош устроил. Вот поэтому нам надо будет ноги уносить, чтобы полиция нас не застала. А если унесём, Рыкова ничего тебе не сделает. Даже если станет каждому встречному рассказывать, что ты в её доме учинил, никто не поверит. Как же учинил, если тебя в городе не было? — Поручик сделал многозначительную паузу. — Понимаешь? Вот затем я и просил тебя явиться ко мне так, чтобы никто не знал, что ты в Твери.

— Теперь понимаю, — задумчиво произнёс Пушкин.

— А на мне Рыкова, конечно, отыграется, — вздохнул Ржевский. — Ведь всем известно, что я в городе. А с моей-то репутацией всякий поверит, что я мог явиться к приличной даме и устроить дебош. Но это пустяки. Главное, ты будешь спасён.

— А нельзя сделать так, чтобы и ты оказался будто ни при чём? — спросил поэт.

— Боюсь, что нельзя. Но это пустяки, — повторил поручик. — Во-первых, даже если в Твери меня сделают нежелательной персоной, я здесь лишь наездами бываю. А во-вторых, я надеюсь, что удастся на военную службу вернуться. Если меня примут обратно в полк, то тем более некогда будет Тверь посещать. Вот и наплевать, что здесь станут обо мне говорить и думать.

— Если так, то я согласен, — сказал Пушкин.

— Тогда выпьем за встречу и обсудим детали, — предложил Ржевский. И даже успел отправить Ваньку за бутылкой рейнского. Но стоило слуге открыть дверь номера, как на пороге появился хозяин гостиницы — Павел Дементьевич Гальяни.

Выглядел этот итальянец точно так же, как в тот раз, когда приходил в номер к Пушкину просить стихи для ресторанной вывески — тёмненький, лысоватый, полноватый. Даже красновато-коричневый сюртук был тот же.

— А! — воскликнул Гальяни с чисто итальянской интонацией. — Вот он!

Ржевский настороженно замер. Ведь если хозяин гостиницы узнал Пушкина, это означало, что весь план летит к чёрту. «Фортунушка, что ж ты так жестока?» — мысленно взмолился поручик, но оказалось, что отчаиваться рано.

— Господин Ржевский, — строго произнёс Гальяни. — У меня приличная гостиница, и этот цыган здесь находиться не может.

Получалось, что Пушкин остался неузнанным. Поручик, мысленно выдохнув, спросил нарочито небрежно:

— Почему не может?

— У меня в гостинице много дорогих вещей. А цыгане — все воры. Или вы согласны нести ответственность за то, что этот цыган украдёт?

Пушкин, казалось, не чувствовал опасности и забавлялся происходящим — закинул руки за голову и потянулся, нагло улыбаясь.

Конечно, он прекрасно помнил, как сочинил шуточные стихи о хозяине гостиницы, обозвав неприличным итальянским словом. Всё говорило о том, что поэт по-прежнему считает: фамилия Кольони подходит господину Гальяни гораздо больше.