Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 107 – Иван Гамаюнов

Итальянец заподозрил неладное.

— А что этот проходимец так уставился? Смотрит, как будто меня знает.

— Вам показалось, господин Гальяни, — твёрдо произнёс поручик, но мысленно опять замер. Исполнение плана висело на волоске.

Пушкин меж тем, не вставая со стула, дотянулся до гитары, которая без дела стояла у стены с того самого времени, как Ржевский окончил петь ночные серенады. Поэт проверил, настроена ли, и заиграл, а затем запел совсем по-цыгански:

— Ай нэ-нэ-нэ-э! Ай кольонэ-нэ-э! — И повторил: — Ай нэ-нэ-нэ, ай кольонэ-нэ…

Итальянец навострил уши:

— Что? Что он такое поёт? Кажется, что-то неприличное.

— Да кто ж разберёт этот цыганский язык! — воскликнул поручик, беря хозяина гостиницы под локоть и разворачивая к выходу. — Не беспокойтесь. Клянусь вам, что через пять минут этого цыгана здесь не будет.

— Кольонэ-нэ, ай кольонэ-нэ-э-э-э! — с чувством выводил Пушкин.

— Пять минут? — спросил Гальяни.

— Пять минут, — заверил Ржевский.

— Я проверю, — строго произнёс хозяин гостиницы. — И если что, вы получите счёт за пропавшие вещи.

Поручик закрыл за итальянцем дверь и укоризненно покачал головой, глядя на друга.

— Да ерундэ-э! Право ерундэ-э! — продолжал петь поэт. — Хозяинэ-э не узнэ-эл менэ-э.

— Пойдём лучше в трактир договорим, — предложил Ржевский. Правда, он тут же вспомнил, что из гостиницы ему отлучаться запрещено. Но ведь надо же было до конца обсудить план!

* * *

Кажется, поручик только теперь заметил, что погода на улице почти не ноябрьская. Ни снега, ни мороси. Небо очистилось от серых облаков. Солнце светило ярко.

Казалось, что Тверь, где Ржевский пережил столько неприятностей за последнее время, решила исправиться и показать себя городом, в котором приятно бывать. А может, это богиня Фортуна давала знак, что наконец возьмёт дело в свои прелестные ручки. Она слишком долго оставалась в стороне, предоставляя поручику разбираться самому.

«Хоть бы так и было», — думал Ржевский, когда вместе с Пушкиным вышел из гостиницы и направился к трактиру.

Поэт тоже радовался погожему дню и задирал голову, щурясь из-под картуза на солнце, но почти сразу выяснилось, что щурился он не на солнце, а на симпатичных дам и барышень, которых видел вокруг. Пушкин даже кланялся им, но не как простолюдин, а как лондонский денди, приподнимая картуз. Те смеялись в ответ, полагая, что «цыган паясничает».

— Ты всё-таки осторожнее, — сказал Ржевский. — Вдруг тебя узнают.

— Не узнает меня никто, — весело ответил поэт. — Смотри.

Они как раз проходили перекрёсток. Пушкин встал на углу и начал декламировать, взмахивая рукой в такт:

Послушать остановились двое франтоватых господ — усатый и бородатый, а Ржевский думал: «Веселье будет горькое, если так подставляться». Эта мысль выражалась на лице поручика очень явно, но Пушкин невозмутимо продолжал:

«Как бы в будущем не стало ещё унылей, — думал поручик. — Фортунушка, ты прости его, дурака. Он моё терпение испытывает, а не твоё».

Поэт закончил декламацию и той самой рукой, которой взмахивал в такт, снял с себя картуз, подставляя слушателям, как шапку для подаяний.