Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 109 – Иван Гамаюнов

Пушкин слушал и с сожалением качал головой, но сожалел, конечно, не о том, что пытался вернуть свои бумаги, а о том, что думал о Хватовой хорошо.

Так два друга дошли до того самого трактира, в котором поселился поэт, и просидели в питейном зале за столом около часа, обсуждая разные мелкие подробности, касающиеся будущей «военной операции».

Рейнского в трактире не оказалось. Вернее, оказалось «другое» рейнское, которое производил русский купец Терликов — не на берегах Рейна, а на берегах реки Кашинки. Друзья такое пить не решились, поэтому свидетелями их разговора стали не бутылка и бокалы, а самовар с чайником и две чашки, к которым прилагалась тарелка пирогов с разной начинкой.

Надкусывая пирожок с яблоками, Ржевский ни с того ни с сего спросил:

— А ты фейерверки смотреть любишь?

Пушкин удивился:

— К чему сейчас говорить о фейерверках?

— Да, в общем, ни к чему. Просто бывает, что человек, как увидит вспышки да мерцание, сразу падает и бьётся в припадке с пеной у рта. С тобой такого не было?

— Нет, никогда. — Поэт продолжал удивляться. — Но зачем ты об этом спрашиваешь?

Поручик ответил не сразу, будто никак не мог подобрать слова:

— Завтра свадьба Таисии Мещерской с младшим Бобричем. Мещерские по этому случаю решили фейерверк устроить.

— Я же на эту свадьбу не иду, — заметил Пушкин.

— А чего бы тебе ни пойти? — спросил Ржевский. — Сам же говоришь, что в цыганском обличии тебя никто не узнает. Вот и побудешь там цыганом.

— Подумаю, — обещал поэт. — Но теперь давай лучше вернёмся к плану моего спасения.

— Да, пожалуй, — охотно согласился поручик.

* * *

В гостиницу Ржевский возвращался задумчивым, но вполне довольным собой. Пока что всё совершалось согласно плану: Пушкин прибыл в Тверь и оставался инкогнито. Главное, чтобы и дальше ничего из намеченного не сорвалось.

Мысленно рассматривая свой план, будто военную карту с отметками о движении войск в будущем сражении, поручик забыл смотреть по сторонам. И даже интуитивное зрение, которое всегда помогало вовремя повернуться в сторону красивой женщины или девицы, будто исчезло. Иначе Ржевский сразу заметил бы, что неподалёку от входа в гостиницу стоит весьма миловидная крестьянка.

Эта женщина часто одёргивала на себе душегрейку и теребила концы платка. Будто ждала кого-то, кто весьма важен для неё, и боялась не дождаться. А как только заметила поручика, то кинулась к нему и засеменила рядом.

— Александр… Аполлонович, — тихо произнесла крестьянка.

Только тогда он её заметил, обернулся на звук… и остолбенел. Это оказалась Хватова собственной персоной, зачем-то переодевшаяся крестьянкой.

— Мадам, — только и смог пробормотать Ржевский, подумав: «Что она тут делает? Из-за Пушкина, что ли, пришла? Нет. Хватова ведь не знает, что он в городе. А может, учуяла?»

Поручик припомнил, как она с восторгом отзывалась о поэте, называла богом литературы. Пожалуй, из всего, что говорила эта дама, её признание в любви к стихам Пушкина было единственной правдой.

«А может, и это неправда? — продолжал размышлять Ржевский. — Не стихи она любит, а самого Пушкина. Но любит подобно Рыковой. На счастье Пушкина ей плевать. Лишь бы хапнуть побольше от предмета любви. Чего ухватит, то и хорошо. Вот она и учуяла его за десять вёрст. Прибежала, чтоб хоть немножко внимания урвать».