Книга Мертвое зерно, страница 70 – Игорь Томин

Белов резко повернулся к Туманскому, и в его взгляде мелькнуло что-то новое – не страх, не вина, а острая, как лезвие, готовность.

— И всё же я не о морали вас спрашиваю, о фактах, – произнёс следователь, и голос его стал жёстче. – Вы уверены в часах? Надя была здесь с половины одиннадцатого? Не с часу ночи?

— Уверен. Я смотрел. – Он поднял глаза к настенным часам. – Сейчас они просто не заведены. В ту ночь они шли.

Туманский встал, обошёл стол, остановился прямо перед Беловым. Между ними было не больше метра, и директор почувствовал эмоции и решимость следователя.

— Скажите, – тихо произнёс Туманский, и в его голосе прозвучал металл, – если окажется, что в ту ночь кто-то видел вашу Надежду не с вами. Что вы тогда скажете?

Белов не отступил, не опустил глаза. Секунды текли, как вязкий мёд.

— Мне останется признать… признать, что на свете существуют две одинаковые Нади. – Голос его дрогнул, директор улыбнулся. – Всё, что я вам рассказал, – это не легенда. Это правда. Разве вы сами не убедились в этом?

— Реквизит тоже бывает неслучайный, – медленно произнёс Туманский. – Его выставляют, когда нужно кого-то убедить.

Слова повисли в воздухе, как топор над плахой. Белов побледнел, но взгляд не отвёл.

— Вы думаете, я придумал все эти штучки и накануне того вечера специально принёс сюда всё это? – Он показал на диван, на бутылку шампанского, на коробку конфет.

Туманский молчал, и это молчание давило сильнее любых слов. В его глазах мелькало что-то неуловимое – то ли сомнение, то ли жалость, то ли профессиональный расчёт.

— Ещё что-нибудь вспомнили? – Туманский подождал, давая памяти время.

— Да. – Белов вытянул из верхнего ящика записную книжку. – Вот. Почитайте. Её почерк. Она никогда не писала мне письма, мы договорились – ничего письменного. Но в ту ночь она оставила фразу на случай, если мне придётся объясняться.

Он протянул записную книжку.

— «Я не хочу, чтобы тебя разбирали, как школьника на собрании. Если будет трудная минута – скажи им, что это моя вина. Моя», – прочитал Максим. – Это больше похоже на ваш почерк, – добавил он, и тут же, увидев, как в глазах Белова мелькнула обида, уточнил: – Я обязан сомневаться. Не принимайте близко к сердцу.

— Я не мальчишка. Принимаю как есть. Возьмите. Проверьте. Я ни одного слова не выпрашивал у неё. Она сама это написала. Да, ручка моя, блокнот мой, но откуда ей взять свой?

— Вам верят дети? – спросил Туманский неожиданно даже для самого себя.

— Да. До сегодняшнего дня верили. А завтра – кто его знает.

— Вы не боитесь, что этот ваш шаг перечеркнёт их веру в то, чему вы их учили?

— Я окончил пединститут не для того, чтобы украшать школьный коридор. – Белов опёрся о стол. – Я преподаю не только по учебнику. Вот сейчас – тоже урок. Про цену тайны. Про выбор. Про то, что всякая «мораль» на стенде бывает разная, а у человека есть своя, личная.

— Много правил. – Туманский смотрел в окно. Там чернели деревья. – Ваш выбор – это признание. Её выбор – молчание. Но всё тайное когда-нибудь становится явным. И начинается суд. Общественный. Или свой, в душе.

— В душе мой суд даже на перерыв не уходит. – Белов усмехнулся без радости. – Бесконечный. Бесстрастный. Мучительный. Начинается в учительской, продолжается у магазина, в колхозной столовой, на заседаниях педсовета, дома, в пустой кровати, в полной темноте, во время бессонных ночей… Я перед этим судом уже достаточно держал ответ. Теперь пришло время держать ответ перед вами, а не перед людьми с сумками, которым интереснее выносить чужое бельё вместо продуктов.