Книга Мертвое зерно, страница 69 – Игорь Томин

— Я вас понимаю. – Белов нагнулся к дивану, обтянутому бежевой тканью, что стоял у окна, взялся за край, приподнял. В бельевом ящике лежал комплект: простыня, две подушки, лёгкое одеяло. – Это наша с Надей постель. Храню её здесь. Иногда отношу домой постирать… Ничего, что так подробно и откровенно?

— Это вовсе не подробно, – процедил Туманский, наклонился, посмотрел на постельное белье внимательно. На углу одной наволочки он различил тугую штопку – аккуратную, женскую. На простыне нитка уже другого оттенка.

Директор подошёл к сейфу, открыл его. На верхней полке стояли подстаканники с узором и тонкие граненые стаканы.

— Иногда мы здесь пьём чай. На одном из стаканов, должно быть, сохранились её отпечатки. А это… – Белов взял с нижней полки бутылку «Советского». Фольга на горлышке чуть смята. – Это берегу на День учителя.

— Деньги в свёртке чьи? Надины? – спросил Максим.

— А вы сквозь газету умеете видеть? – усмехнулся директор. – Да, это деньги, и они Надины. Просила спрятать.

Он взял газетный свёрток, развернул, показал Туманскому тонкую пачку трёхрублёвок.

— От мужа прятала? – спросил Туманский не без скепсиса.

— Надя устала оплачивать чужие свидания. Она спрятала то, что было её. – Белов опустил глаза. – Я не оправдываюсь. Я показываю.

— Глядя на вас, трудно избавиться от мысли, что вы именно оправдываетесь, – проговорил Туманский мягко. – Но я вас понимаю. Понимать – моя работа.

Снаружи из коридора раздались шаги. Максим подошёл к двери, раскрыл её. Валя, только вернувшаяся со складов, приветственно вскинула руку.

— Нашла что? – спросил Туманский.

— Сейчас посмотрю, – ответила Валя, открывая кабинет химии. – А у вас гости?

Максим кивнул и закрыл дверь. Тишина снова растеклась по коридору.

— Значит, вы с Надеждой были здесь в ту ночь… – Туманский качнул головой, обозначая пространство. – С какого часа?

— С половины одиннадцатого до половины пятого. Я отдал ей ключ накануне, потому что знал, как трудно зайти сюда незамеченной. Она вошла через запасной вход, возле котельной. Я ждал её. – Белов говорил ровно, но на щеках время от времени появлялся румянец.

— Кто-нибудь мог видеть вас?

— Никто. Но если и видели, то молчали. В селе молчат не всегда из страха. Чаще из сочувствия. Но вы же не местный. Вам это не знакомо.

Туманский не подтвердил, не опроверг. Он положил ладонь на папку «Приказы по школе», снова пробежался взглядом по вещам. Постель, бокалы, шампанское, деньги. Всё говорило в пользу истории, а в душе всё равно сидел червь сомнения. Если любит – может прикрыть, придумать эту ночь. А если они в самом деле были вместе – где гарантия, что Белов не путает дни?

— Вы понимаете, – сказал Туманский, – ваше признание решает многое. Оно может снять с Нади все подозрения, обеспечить ей алиби. Может сломать вам всю карьеру. А может подтвердить только то, что вы давно не живёте по школьному уставу. – Он перевёл взгляд на карту страны. – Мне нужно знать. В ту ночь она ушла отсюда одна?

— Да. Это уже было утро, а не ночь.

— А вы ещё оставались здесь?

— До шести. – Белов медленно выдохнул, как человек, который переплыл речку. – Мы же не дети. Мы понимали, что не имеем права, и всё равно выбрали такую судьбу. Неправильно? Может быть. Только скажите мне, почему любить женщину и пытаться сделать её счастливой – это неправильно. А когда муж поднимает руку на жену – это норма, так «бывает» в семье. И все с пониманием проходят мимо. Вот это меня всю жизнь мучает. Почему высокие чувства прячут, а грубость выставляют, как признак крепкого, справедливого хозяина?