Книга Мертвое зерно, страница 67 – Игорь Томин

Сейчас он вершит судьбу живого человека. Рука тянется к ручке, а внутри – пустыня. Сердцем он не верит, что это она убила. По косвенным признакам всё складывается, процедура требует движения вперёд, но в голове никак не сформируется та сцена, где она поднимает руку с чугунной палицей… Встаёт другое: белое платье в лунном свете, покорная фигура за столом в библиотеке. И взгляд, который просит подождать.

Вода забурлила, Туманский вытащил кипятильник, закинул щепоть заварки прямо в кружку и накрыл блюдцем. Максиму захотелось пройтись. Он начал вышагивать вдоль стендов с объявлениями, задержался у расписания, стал внимательно вчитываться, будто там можно было найти нужный ответ.

Долг. Слово упрямое, как сапог. Оно держит, когда вокруг всё расползается, и душит, когда хочется повернуть вспять. Туманский снова сел. Подвинул к себе постановление. В графе «направить прокурору» пока пусто. А вот фамилия и инициалы следователя уже впечатаны. Рядом – штемпельная подушка, как немой провокатор: поставь, и колесо само покатится. Женская камера, расписание прогулок, чужие правила, чужая ночь. Он видел эти камеры много раз и знал, как ломаются там сильные и как выживают упрямые.

Рука сама легла на бланк. Но нет! Опять встал, будто рассердился на стул, подошёл к окну. За окном темнела площадка, на которой утром играют дети. Он вдруг подумал, что не умеет работать наполовину. Может, уволиться и пойти в библиотеку, перекладывать книги, спорить о том, с какого стихотворения у Лермонтова начался творческий кризис. Или учителем литературы, выводить мелом на доске: «Тема сочинения. Трагедия лишнего человека…»

Туманский усмехнулся. В библиотеке тоже придётся манипулировать чьими-то судьбами, предлагая либо злые, либо добрые книжки. И уж тем более в школе. И будет он смотреть в окно и, покусывая губы, вспоминать, кого сегодня не уберёг от скользкой дорожки…

Чай настоялся. Он поднял блюдце, сдул плавающие мусоринки. Глоток обжёг язык, но это был полезный ожог, который возвращает в реальность.

Он попробовал прилечь на раскладушку. Опустился поверх одеяла, закрыл глаза, но тут же сел, как будто сработала пружина внутри. В голове кружились обрывки его же фраз: прокурор, сорок восемь часов, отписки, жалобы, ходатайство – всё это звучало и как просьба, и как приговор. Он привык всегда идти до конца, но сегодня что-то плохо получалось. «Нельзя так. Выдохни. Пройди по пунктам…»

Он снова сел за стол. Вспомнил слова Нади про книгу, про Маргариту. Он никогда не любил рассказы про жертвы во имя. В этом слишком много тумана, а в его работе туман – враг. Но сейчас эти слова стали восприниматься им как признание, как её, Нади, ответ на вопрос: что она скрывает.

Шариковая ручка заскользила по строке «обоснование». Он вывел первые слова и остановился. Дальше фразы не складывались, как будто бумага сопротивлялась. Отложил ручку, потёр переносицу, прошёлся ещё раз. Он пытался поймать ту точку, где обязанность встречается с совестью, и они не расходятся в разные стороны.

Вернулся, сел, взялся за ручку ещё раз. В голове прозвучал его собственный голос, как снаружи: постановление – это не приговор. Это всего лишь шаг. Прокурор проверит, соблюдена ли законность. Туманский делает то, что должен, чтобы через закон прийти к правде. Повторил эти слова в уме как упражнение, как разминку. И рука пошла, вывела строчку, ещё одну, поставила дату и время. Потом замерла на подписи.