Книга Скверное место. Время московское, страница 93 – Вадим Тихомиров

— Да, сегодня ехать здесь одно удовольствие. Чего это они расстарались? Ждут кого-то? – пробормотал водитель, но пассажир на переднем сиденье не спал и слышал сказанное.

— Нас с тобой ждут. Не знал?

— Да, конечно… Нас с тобой…

— Ничего, Вован, может быть, придет время, и нас с тобой будут так встречать. Сейчас жизнь такая, что неизвестно, что дальше будет. Вот кто знал, что Шитов станет губером… Может, и меня ждет какое назначение.

— Мечтать не вредно! Если не шлепнут.

— Типун тебе на язык!

— А чего типун?! Я-то всегда рядом с тобой. Если что, и мне крышка!

— Это да. Надо, конечно, бронированный автомобиль покупать. Нечего на здоровье экономить.

В ярком свете фар дорогого автомобиля плотный еловый лес, укутанный в снежные покровы, напоминал какую-то сказочную картинку из детской книги, на которой то ли зайчики, то ли белки прыгали от счастья, завидев приближающегося к ним Деда Мороза. Сипон развалился на переднем сиденье и вспоминал свое детство, счастливую пору, когда будущая взрослая жизнь казалась ему переполненной удивительными событиями, от которых должно было захватывать дух. Тогда он никак не мог решить, кем хочет стать, машинистом паровоза или командиром подводной лодки. И тут и там была тайна. В одном своем воплощении он стоял за перископом и рассматривал на горизонте проходящие суда врага, в другом – мчался с ветерком за тридевять земель на грохочущем паровозе, тянущем за собой десятки вагонов со счастливыми пассажирами. И тут и там было уважение людей, а уважение, как учила мама – самое главное в жизни достижение. Можно лишиться всего, но лишиться уважения – это самая страшная потеря в жизни.

И вот прошло почти тридцать лет с той поры, и он достиг своего предела. Он стал уважаемым человеком. И не на словах, не под стакан водки, когда всех так и прет от желания признаться друг другу в искреннем почтении, нет, он чувствовал это самое уважение в повадках тех, кто это уважение ему выказывал, в их словах и в интонации, с какой эти слова произносились, в терках, что сопровождали его нынешнее существование, и делах-делишках, приоткрывавших сумрак еще не наступившего будущего. И если бы жизнь, сознательную конечно, можно было бы перемотать назад, как пленку на видеокассете, и заново смонтировать свою жизнь, он бы не стал менять в ней ничего. Совсем ничего.

И кому стало плохо, что он не превратился ни в подводника, ни в железнодорожника? Ему? Вот еще! Он при деньгах, при положении, а машинист с грязной рожей сразу после получки думает, как дожить до следующей зарплаты, морячок ползает по внутренностям вонючей подлодки и не знает, придет ли домой живой или в скором времени километры воды сомкнутся над его бедовой головой.

Нет, все правильно! Жизнь – она одна, и нечего жрать объедки с чужого стола. Все, что придумано для того, чтобы, по его мнению, задурить голову обычного человека, он отвергал категорически. Быть добрым, порядочным он еще был не против, и то в кругу своих друзей, но «не укради», «не убей», «не возжелай жену ближнего своего» – эту дурь он не признавал. Что значит «не убей»?! А если по-другому нельзя, если не убьешь ты, то убьют тебя, то как быть? Что, башку подставлять? Ага! А как не украсть, если плохо лежит и если, к примеру, владелец этой самой собственности слабый и глупый? Не отнимет он – заберут другие. Так пусть лучше он. А что значит «не возжелай»? Он что, импотент? Нет, он здоровый кабан. И тут главное, он никого не неволит. Иногда принуждает, но силой-то не берет. И что значит – ближнего бабу не тронь, а дальнего, выходит, можно? Фигня какая-то.