Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 23 – Миринэ Ли

Я отказалась быть беспомощной жертвой. Я направилась на юг — в моих мыслях еще жила детская мечта о воссоединении с матерью и сестрой.

Днем я шла и собирала подножный корм, с каждым днем расширяя рамки понятия съестного: от ячменки до диких яблок, от вареной крапивы до древесной коры. Ночами я крала тепло у незнакомцев под пепельно-серым лунным светом, сочащимся в сожженный дом.

Но в ту ночь, когда я решила стать мальчиком, я ночевала не в жилом доме. Раньше это была школа. До сих пор — мой самый просторный ночлег. Когда-то это было современное школьное здание, построенное японской армией во время Второй мировой войны, потом его переделали в казармы янки, а теперь, посреди Корейской войны, оно превратилось во временный лагерь беженцев. Я лежала в классе, глядя на залатанную крышу, на пробитую снарядом дыру, прикрытую листами гофрированной жести. Но за жестяной кровлей я все равно чуяла бледную луну. Окна с выбитыми стеклами впускали ее ледяное дыхание, отчего я вновь изнывала по человеческому теплу.

И я нашла идеальную спину. Это была женщина — не молодая и не старая. У нее были округлые мягкие плечи. Каждый раз, как она ворочалась, колыхались ее бедра. Я дождалась, когда она успокоится. Издала у нее над ухом тихий высокий вздох, чтобы даже во сне обезоружить своим нежным женским дыханием. Уже собиралась как можно осторожнее прижаться к ней, сложив руки как богомол. Но в окно проникли ночные хищники. Они перешептывались, их дыхание шелестело. Я узнала шепот; я знала их язык. Это были янки, двое. Один белый, второй черный. Они сунули ей в рот скомканную тряпку. Когда ее забирали, она яростно трепыхалась, брыкалась что было сил, пока ее не утихомирили пощечиной. Через школьное окно без стекол проникли натужные звуки тихого изнасилования.

На следующее утро я рыскала по улицам в поисках тела мертвого парня. И нашла с легкостью — причем примерно моего роста. Я раздела его — длинные кальсоны, толстый жилет, штаны из мешковины. Цвета ржавчины; запаха дохлого ската. Перед тем как переодеться, туго замотала грудь хлопковым шарфом. Хорошо хоть я уже была коротко стриженная.

Я была высоковата для женщины, низковата для мужчины. Самое оно для юнца.

«Все равно я только наполовину женщина», — подумала с ухмылкой я, лишенная матки.

Перед тем как побить меня или маму, отец приговаривал, что женщины в каком-то смысле все равно что мальчишки: вечно незрелые, никогда не учатся и не растут, поэтому их нужно постоянно лупить. Будь он жив, я бы ему шепнула, что мальчишек никогда не призывают в армию — только мужчин; а их отверстия не трогают, в отличие от девичьих.

Бывало и хуже, говорила я себе. Справлюсь и с этим.

В пути с Севера на Юг я не видела ни одного не тронутого огнем, не обезображенного дома.

Небо отяжелело от шума — в нем поселились истребители-бомбардировщики: вольготно рассекая воздух, они тихо рокотали; на расстоянии, над заросшими холмами, они мурчали, как кошки, или рычали, как псы; а потом, когда не ждешь, пердели громом, издеваясь над барабанными перепонками, и обрушивали пламя на все соломенные крыши вокруг.

Спустя несколько дней я приучилась справлять нужду в кустах, не ведя и бровью, даже когда над головой завывала целая стая самолетов с их огненным пометом. Бомбежки были такими вездесущими, что в конце концов стало казаться чудом, что я еще жива^[9].