Книга 8 жизней госпожи Мук, страница 21 – Миринэ Ли

Тогда, не сходя с места, я поняла, что делать. Что должна сделать, пока чудовище не выдавило из мамы весь сияющий свет, пока чудовище не задушило любовь к ней во мне.

Я снова выбежала в сырую тьму. Бросилась к березовой роще, где чувствовала себя дома больше, чем в родном жилище. Там, среди зелени, где процветали маленькие мрачные жизни мха и грибов, там, где я обязательно нашла бы превосходную землю.

Но в этот раз я искала не землю. А запах.

Запах согретой солнцем помойки — слегка приторный, отвратительный. Запах прогорклого кунжутного масла, ферментированной сои. Я искала «змеиный арахис» — санак. Растение, получившее свое название за уникальный аромат: ядовитую родственницу лечебной травы сахва — «змеиного цветка».

Только люди с обостренным обонянием, как у меня с мамой, могли распознать в ней опасность.

Но сделать дело под силу было только мне — маме помешало бы ее избыточное сострадание. Выходит, я могла поблагодарить отца хотя бы за то, что я и в самом деле была его дочерью, в наших с ним венах бежала одна кровь. И его кровь помешает избыточному состраданию, которое я унаследовала от мамы, помешает пожалеть дьявола, который жалости не заслуживал, этого дышащего перегаром демона, которого я собиралась изгнать.

Впоследствии я слышала, что у всех убийц — на их собственный взгляд — были уважительные причины для преступлений. Я не исключение: я верила, что мое решение можно оправдать, хоть и не простить. И, по правде говоря, совесть меня особо не мучила.

Но, наверное, разница между мной и убийцей- психопатом в том, что совесть все же мучила меня за то, что меня не мучила совесть. К тому же я не получала никакого удовольствия от процесса. Как я слышала, для психопата главное — процесс, наблюдать, как страдает и умирает жертва.

Как бы его ни презирала, я не хотела видеть, как он умирает. Поэтому с утра пораньше состряпала ему завтрак и повела маму собирать грибы. Вернулись мы во второй половине дня.

И нас встретила не самая приятная картина.

Его губы, покрытые паутиной крови и пены, ярко розовели. Как и глаза, закатившиеся так, что было видно только белок. Веки отказывались закрывать эти два воспаленных шарика, как я ни старалась. В конце концов я сняла с него теплый жилет и накинула ему на лицо.

Мама не была дурочкой. Сразу поняла, что случилось. Два дня она ходила как в тумане, отказывалась со мной разговаривать. Но я знала, что в конце концов мы помиримся — нужно было время, чтобы свыкнуться с новой реальностью.

Мы не могли устроить похороны, и пришлось сказать соседям, что отец опять уплыл охотиться на китов. На третью ночь, когда деревню окутала полуночная мгла, мы завернули тело в мешок из- под картофеля, оттащили в березовую рощу и зарыли как можно глубже.

По дороге домой, пока мы плелись бок о бок в тишине, я гадала, когда его тело исчезнет без следа. Решила, что в тепле и влажности густой березовой рощи он станет един с землей уже скоро. Между ним и землей был лишь мешок — может, не успеет пройти и полгода.

Я представляла его лицо под землей, его закрытые глаза. Скорее всего, сначала ничего не останется от щек и губ, и тогда земля проникнет в рот, словно он ее ест. Его истлевающие останки, отваливаясь от костей, смешаются с почвой, испортят мое идеальное лакомство.